И вполне в тон нам попадает Ильин, когда говорит, что чем глубже всматривается и вдумывается человек в самого себя и в стоящую перед ним моральную проблему, тем ему яснее, что любой субъект морального действия подобен человеку, который "сам стоит в болоте; но нога его уперлась в твердое место, и вот он уже помогает другим, засасываемым трясиною, выйти на твердое место...". Что "есть определенные жизненные положения, при которых заведомо надо искать не праведности и не святости, а наименьшего зла и наименьшей неправедности"; что надо " идти в борьбе со злом не от максимума нравственного совершенства", а "отыскивая возможный минимум греха"; ибо "в этих случаях практический максимум всегда будет проявлением наивности и лицемерия", и чем строже человек продумает этот вопрос, "тем более чуждой становится ему точка зрения морального максимализма"... Мало того, он заявляет, что "наивность всеуравнивающей, отвлеченной морали давно уже осознана в философии", забывая, что этого, во всяком случае, нельзя сказать про христианскую, а тем более -- православно-церковную философию. А ведь г. Ильин прорицает возрождение в нас "религиозной и государственной мудрости восточного Православия, и особенно русского Православия", которому автор бьет челом и большой буквой.
Через моральный минимум -- к моральному максимуму. Этою формулой релятивизм социалистической этики отграничивал свою духовную сущность и от этического нигилизма, и от абсолютного этического субъективизма -- от провозглашения господства в области этики полного личного усмотрения, для которого нет преград -- "все позволено".
Как раз те борцы революции, которые "дерзали" на самое крайнее, морально-бесповоротное и непоправимое, что только можно себе представить -- на отнятие чужой жизни, -- террористы представляют собою лучшую иллюстрацию этого.
В террористе боевой героизм достигает своего максимума. Народная пословица говорит, что "на людях и смерть красна": могучее стадное чувство -- великая психическая опора; в противоположность этому одиночество террориста требует чрезвычайной внутренней силы, сосредоточенности, силы личной убежденности и энтузиазма. Террориста не несет течение людской массы; он -- изолированный пловец против течения.
И чрезвычайно характерно, что именно террористы русские болезненнее всех переживали как моральную трагедию, как коллизию почти неразрешимую навязанное им историей присвоение себе права на кровь, права на жизнь другого человека.
В построения своего общественного идеала социалист не знает высшей ценности, чем полный и гармонический расцвет индивидуума. Человек -- вот ось его миросозерцания. "Святейшее из званий -- Человек".
Раз поднявшись в идеале, в моральном максимуме до водружения престола человеку -- венцу создания, тяжело, невыносимо тяжело сознательно спуститься в моральном минимуме до поднятия руки на человека.
Минимум, чрез который надо идти к максимуму, как бы отрицает его, а значит, и отрицается им. Коллизия кажется неразрешимой. Она выливается в яркой, безысходной формуле: "нельзя -- и надо", как повторял когда-то в величайшем напряжении своей чуткой, беспокойной совести Иван Платонович Каляев10.
Умевший мужественно взглянуть правде прямо в глаза, вдохновитель многих поколений борцов русской революции Н. К. Михайловский11 писал: сентиментально-прекраснодушные взгляды на жизнь надо оставить; зло существует, и против него нужно бороться суровыми, даже террористическими средствами; обрекая себя на пользование ими, борец тем самым должен "морально деградироваться".
Революция есть разновидность войны. Война есть систематическая практика приемов, которые в мирных, нормальных условиях жизни являются преступлениями.