На этой стадии развития -- заметим от себя -- стоит чекист, говорящий: я здесь ни при чем, не я тебя караю -- то падает на твою голову карающая длань Революции.
Дальнейшая стадия -- теологические рассуждения отцов иезуитов. Герман Бузенбаум ставит вопрос: позволительно ли кому-либо убивать? Ответ гласит: "С прямым намерением и сознательно никогда не позволительно, кроме тех случаев, когда на то есть соизволение Господа, владыки всего живота". Петр Алагона еще решительнее: "По велению Божию позволительно убивать невинного, красть, распутствовать, ибо он есть Владыка живота и смерти и повеление его исполнять обязательно".
В основе этого, казалось бы, еще более чудовищного положения лежит, однако, изуверски бесстрашно доведенная до логического конца мысль, что наши жалкие, земные, немощные понятия о добре и зле -- ничто перед Высшим Господним Разумом, что пути его неисповедимы, а мы о них так же бессильны судить, как неспособна глина судить о делах горшечника. Надо быть орудием Господней десницы, а такому орудию -- все позволено.
На этой стадии развития, заметим мимоходом, стоит тот идеолог красного террора, который писал: "Чека -- это часовой Революции. У нас новая мораль, наша гуманность абсолютна, ибо в основе ее славные идеалы разрушения всякого насилия и гнета. Нам все позволено, ибо мы первые в мире подняли меч не ради закрепощения и подавления, но во имя всеобщей свободы и освобождения от рабства".
Нередко, однако, религиозной мысли приходилось не выдержать и дрогнуть в этом пункте. В "Правилах св. апостолов" "извержению из священного чина" подлежат "епископ, или пресвитер, или диакон, в воинском деле упражняющиеся", хотя мотивируется это политикански, разделением властей -- Кесарево Кесареви, Божие Богови. В канонических посланиях Василия Великого встречается глубоко интересное место. "Убиение на брани Отцы наши не вменяли за убийство, извиняя, как мнится мне, поборников целомудрия и благочестия. Но, может быть, добро было бы советовати, чтобы они, как имеющие нечистые руки, три года удержались токмо от приобщения Св. Тайн...".
Для Лютера это -- образец "слабой, придурковатой и колеблющейся совести". То же, по-видимому, и для Афанасия Великого, рассуждающего откровенно оппортунистически и благонамеренно: "Ибо и в других случаях жизни обретаем различие, бывающее по некоторым обстоятельствам (sic), например: непозволительно убивать; но убивать врагов на брани и законно, и похвалы достойно. Тако великих почестей сподобляются доблестные во брани, и воздвигаются им столпы, возвещающие превосходные их деяния".
Конечно, если уж кто даже с разрешения начальства попал на монумент, так этим самым вопрос о добре и зле разрешен компетентно и окончательно. И в православной Церкви "твердокаменный" Афанасий Великий, разумеется, восторжествовал над "мягким" Василием Великим, как ни старается представить дело в обратном свете г. Ильин, старающийся отблеск мысли Василия Великого вычитать в "чине освящения знамен", где молят Господа идущих под знаменем не только "спасти и защитить", но и "очистить и радости духовныя исполнить"...
Но православная Церковь, как кажется, даже и не ставила вопроса о допущении к причастию палачей, шпионов и т. п. Тоже, разумеется, "по некоторым обстоятельствам"...
Но Ильин верует: "как обновившаяся икона (!) являет царственные лики древнего письма, утраченные и забытые нами, но незримо присутствовавшие и не покидавшие нас", так чудесно обновится новым видением и волением древняя мудрость православия. И вот он предлагает последнее и окончательное решение моральной коллизии в проблеме борьбы со злом.
Колеблющийся проблеск новой мысли в послании Василия Великого позволяет наконец г. Ильину обрести это решение. В чем же оно состоит?