Г-н Ильин, конечно, знает, что воспитательное значение его излюбленного "физического понуждения" и современной педагогикой, и Великой Учительницей -- Историей изрядно компрометировано. И в его защиту он принимается доказывать, что "нет такого средства, которым люди не могли бы злоупотребить по легкомыслию и необузданности, и все эти злоупотребления нисколько не опорочивают данных средств как таковых", до излишества щедро рассыпая примеры, как будто для доказательства столь простой истины и совсем не нужные. Центром иллюстраций, конечно, является опять вопрос о "кровавых разрезах".

"Не наивно ли думать, -- патетически восклицает г. Ильин, -- что бездарный и неумелый хирург, вообразивший к тому <же>, что оперирование есть панацея, компрометирует хирургию? Без крайности не следует ампутировать; значит ли это, что ампутация сама по себе есть зло и что ампутирующий делает свое дело из мести, зависти, властолюбия и злости?"

Так как хирургов в собственном смысле этого слова во властолюбии и злобной мстительности никто не обвинял, то надо полагать, что слова "хирург" и "ампутация" здесь должны быть понимаемы духовно. Когда-то Столыпин, деятельность которого сообщила удавной петле образное наименование "столыпинского галстука", в Государственной думе, отвечая на нападки, не менее патетически воскликнул: неужели, господа, вы не можете отличить от крови на руках палача кровь на руках спасающего страну хирурга? Такими же "хирургами" и на тех же основаниях считают себя и Дзержинский со своими "ассистентами" -- Лацисом и Петерсом15. И эту хирургию г. Ильин всегда ценит; его идеал правителя -- человек, "свободный от попускающей сентиментальности и беспочвенной жалостливости", но умеющий действовать спокойно, уравновешенно и беззлобно, "из любви понуждая и пресекая где нужно, из любви уговаривая и из любви даже прах поэта В. А. Жуковского потревожил в его могиле г. Ильин, раскопав у него "мудрый и глубоко христианский" опыт "о смертной казни". Ведь отрицание смертной казни для него -- это не более как "противоестественный благоговейный трепет перед телом злодея". А он знает не только злодеев просто, ему известна и порода "абсолютного злодея", -- и почему же нет, почему наряду с носителями "Луча Божия", не быть таким же полным и воплощенным носителям "луча сатанинского"? Одного только жаль: почему это г. Ильин кстати уже не дал нам "мудрого и глубоко христианского" рассуждения на тему о том, каким должен быть его идеальный христианский палач. Ибо казнь требует и палача, если палаческих обязанностей не предполагается возлагать по очереди на всех христиан, не исключая и самого г. Ильина.

Продолжая тот же основной замысел, г. Ильин пробует подойти к цели еще и с другой стороны. Что такое тело человека? -- глубокомысленно ставит он вопрос и не менее глубокомысленно отвечает: "Оно есть не что иное, как внешняя явь его внутреннего существа или, что то же, овеществленное бытие его личности". Значит, оно "не выше его души и не священнее его духа". А так как людям, "укрытым порознь за своими индивидуальными телами, не дано сообщаться друг с другом иначе, как через посредство их тел", то философически отсюда следует вот что: "Если неизбежно и допустимо, чтобы человек человеку телесно выражал сочувствие, одобрение и приятие, то столь же неизбежно и допустимо, чтобы люди телесно передавали друг другу не сочувствие, неодобрение и неприятие, т. е. и духовное осуждение, и праведный гнев, и волевое противодействие". Поистине перл христианнейшей логики! Отныне пощечину можно будет называть "телесной передачей неодобрения", а убийство -- "телесной передачей неприятия". Или мы понимаем г. Ильина чересчур грубо и упрощенно? По-видимому, нет; ибо дальше он с торжеством продолжает: "И вот, физическое воздействие на другого человека против его согласия и в знак решительного волевого сопротивления его духовно неодоб-ряемому внешнему поведению" (Что говорит! И говорит, как пишет!) "может оказываться единственным духовно точным и духовно искренним словом общения между людьми...".

Физическое воздействие как самое духовно точное и духовно искреннее "слово" общения! Еще бы не "искреннее"! Ветхозаветный законодатель произнес свою заповедь "око за око, зуб за зуб", как известно, не со зла, а наоборот: было столько охотников за один свой выбитый зуб сокрушить другому всю челюсть, а за глаз -- оторвать голову, что потребовалось обуздать эту чрезмерную физическую искренность общения своеобразным "постольку -- поскольку". "Духовная точность" от этого не пострадала. И посмотрите, как все это хорошо выходит: "Это воздействие, душевно напрягая и потрясая обе стороны и формулируя их расхождение и борьбу на языке физической силы, отнюдь не становится враждебным ни верно понятой духовности человека, ни верно понятой любви". Трудно поверить, но эта божественная галиматья действительно выведена черным по белому на 53-й странице книги г. Ильина. Впрочем, как же "язык физической силы" может противоречить "верно понятой любви", когда в схеме г. Ильина любвеобильный палач, исполняющий смертный приговор любвеобильного судьи, вооруженного для этого любвеобильным законодателем и благословляемый на свои подвиги любвеобильным монахом, является истинным увенчанием всего глубокомысленного религиозно-метафизического здания?

* * *

Все предшествовавшее давало бы художественно законченную и целостную фигуру "православного иезуита". Мы говорим: "давало бы", ибо, в сущности, с этой позиции в конце концов г.Ильин благоразумно отступает. Он действует "с запросом". Мы до сих пор видели только первую линию его идейных укреплений. Биться до конца за эту линию он не станет: он лишь задержит и ослабит на ней напор противника, чтобы отступить на вторую линию укреплений, чтобы с боем отойти на заранее заготовленные позиции.

Здесь мы подходим к самой интересной и поучительной -- по историческим справкам -- части его книги.

Г-н Ильин готов отказаться от "абсолютного оправдания" меча, физического воздействия, насилия, войны, казни и т. д., с христианской точки зрения. Он перебирает сначала наиболее грубо-наивные попытки такого оправдания.

Такова попытка Мартина Лютера, который поставил себе теологический вопрос о том, могут ли воины на том свете быть среди праведных. И конечно, у него выходило, что могут, ибо "меч их защищает благочестивых, женщин и детей, дома и дворы, добро и честь и тем самым поддерживает и охраняет мир", а потому дело меча есть "дело любви"; оно "Köstlich und göttlich"16; что же касается того, что с делом меча нераздельны грабежи и убийства, Würgen und Rauben17, то они -- кара Господня и в них воин -- орудие Провидения. И всякую "слабую, придурковатую и сомневающуюся совесть" он успокаивал поистине чудовищными по грубой фанатической простоте речами: "Ибо рука, которая этим мечом движет и разит, есть уже отныне не рука человека, но десница Господня; это уже не человек, а Господь вешает, колесует, рубит головы, умерщвляет, воюет; все это -- Его деяние и Его приговоры...".