-- У Харькови, у Харькови був. Царя, бачыты, остыри-галы!
-- Ну что же? Видел Царя?
-- Як же, як же, бачыв, бачыв, теперь уже можно и вми-раты, слава Богу. Ни дидам, ни батькам ны прыходылось, а я побачив, -- взволнованно залепетал хохол.
-- Ну, расскажи, как ты попал в охрану? Что видел и что чувствовал?
-- Эге! ото, бачыты, як объявылы на сели, що четвертаго чысла Суде Царь у Харькови, требуеця з кожного сыла по тры чоловика стырыгты дорогу, староста и указал на мене. Як почув же я, так аж у гору подскочив от радощив. Ну, став збыраця, надив новеньку чынарку, билу сорочку, хлиба взяв дви паляныци у торбыну и з Богом на вокзал. Прыходю, а там ждут други чоловики. Мынут чырыз двадцять прибигае човунка. Купыли билетыки, силы. А машина гуде, чмыха, гуркотыть... "А що, Каленыку! -- кажу сусиди. -- Опынылись аж у Гапонии". А той мини и каже: "Кат зна, що и мелишь. Куды идешь, а об чим балакаешь!" Так я перестав и мовчав поки до Харькива.
Приыжаем у Харькив... Господы мылостывий: народу, як неначе ярмарок зибрався.
"Он дэ, -- кажу своим, -- стоять наши, ходим до миста".
Прийшлы, поздоровкалысь и стоимо. Як бижыть уряднык, чи жандар, чи Бог его зна. Идыть, каже, скоришь, у полыцию, там вам усим дадуть ярлычки, щоб вас выдно було, шо вы охрана. Пишлы. Господы мылостывый! Вулыця, як шлях, а по боках хаты стоять и... Господы! и верха не выдно. И на кажный хати "хлак", "хлак", а де и тры вмисти, прямо як рушныки розвиваюця. Прыходымо, далы нам по ярлычку, мы их почиплялы, а дали и повылы нас, мабуть, верстов сим. Колы це, як зазвонят по всих церквах, гуде, ничого и нечуты. Тут полыцевский объявыв: "Царь приихав" -- каже. Мы прычыпурылысь, поправылы на соби одежу, стоимо. И скажу вам правду: то исты хотилось, ногы болилы, а то як рукамы все зняло. Стоимо, як солдаты, а сердце -- стук, стук! А самому як то чи страшно, чи радисно, я и сам не скажу, як воно. Вси головы поповернулы до вокзалу. А там уже чуты -- крычать -- "гура", "гура"... Кой-хто перекрестывся, ждымо. Ось, лытыть на кони чи охвыцер, чи генерал, увесь у золоти, так и блыщыть, а дали показався щось за другый генерал... И тут же изъ-за вугла выихав ище одын тарантас... Господы! я тут уже ны знаю, що зо мною робылось... Попоночило, у голови зашумило, ухватывся за оградку и стою. Народ прямо роздыраеця, крычыть "гура", "гура", "гура". Бабы плачуть. "Ось Вин, наш Голубчик Сызенький, иде!" Пидъижае, дывлюсь, ей, Богу ж як намалеваний, як свытый, а Лыце таке добре-добре, щей осьмихаеца. Мини тоди вже стало не страшно, а так радисно, що ище и од роду так ны було, встромыв свои очи прямо на Царя и давай так крычаты, шо после аж живит болив. Прямо ны можу вам и передаты, якый же и добрий на выду наш Царь. А наши мужыкы и кажуть: "От теперь будемо знаты, якый Царь; як у церкви будут почытуваты, то зараз и здумаем Его добре, добре та прыятне Лыце, а то, було, почитуют, а хто его зна, який той Царь". Стоишь тилько та слухаешь. Так, ото, проихалы уси тарантасы у собор, а тарантасы яки ж! совсим ны те, шо наш старшына изде, та де там: и сам земьский и на хужому приижа. Так ото проихалы, народ и загомонив, и уси об одним: аж плачут от радощив... Якый же Вин и гарний, наш Царь! А хтось каже: а Наслиднык прямо як мак цьвите! Дэ? -- кажу... Хиба и Наслиднык ихав? А як же? рядом с Царем. Эге, думаю, прыдывлюсь, назад идучи. Ны вспив подуматы, ось, изнову народ -- "гура", "гура", "гура", та картузамы так махают, шо прямо на мисти не устоять. Пидъизжает, знову зняв и я свою шапку, так начав нею махаты у гору да у ныз, шо трохы и ны порвалась.
Дывлюсь, и Наслиднык, як картыночка ж, и такый же и добрый, як сам Царь!.. Мыни так зразу показалось, як Царь поихав, а мы уси зосталысь, що, ны мов, я риднаго батька потиряв. Ради мы, золото, свого Нынагляднаго Царя остыригаты, прямо на руках готови носыты. Я сам бы ийже-Богу на руках нис бы до самаго полустанку. Я так его полюбыв, шо як бы Вин тоди сказав мини: "Овсию! отдай своих усих трех сыновей на войну, а то у мене мало солдатив", -- так, ий-Богу, -- усих до одного, -- сказав бы, бырить, Ваше Вылычество, сам бы вставься жныва убираты, а сынив бы послав на Цареву службу. Отакый добрый, добрый Царь! Вин, як ихав, та так на усих ды-выця, дывыця, нымов так и каже: мои диты дороги! Я вам усе, усе, дам, а бы вы булы у меня счастлыви та усым довольни. ...Прыйшлы на полустанок...
-- Не полустанок, -- обрываю его, как "интервьюер", на слове, -- а станция.