Это можно было бы еще допустить, в конце концов, если бы этот человек имел намерение просить о помиловании, что удалось некоторым из наших товарищей. Никому бы из нас не пришло в голову поставить ему в вину или в бесчестие подобный поступок. Но Фомичев этого не сделал.
Мало того. Он едва не поплатился жизнью за покушение на убийство тюремного надзирателя за то, что тот бил плетью одного уголовного за какую-то пустую провинность".
Это, как видите, был не революционер, мечтавший о перевороте, а только человек, который не мог переносить несправедливости и -- тем более -- жестокости над ближним. При других условиях из него, наверно, вышел бы исполнительный и гуманный чиновник или ревностный общественный деятель по выборам. Наша жизненная лотерея сделала его каторжником.
И Фомичев был не один такой в числе обитателей карской тюрьмы. "Многие из наших товарищей разделяли его русофильские идеи. Некоторые из них имели убеждение, что социальные и экономические условия России далеко предпочтительнее условий жизни Западной Европы. Между нами происходили нескончаемые споры относительно превосходства России и нередко заключались пари по этому поводу. Очень часто этот вопрос вызывал между нами серьезные ссоры".
"Эти выдержки я беру из вышедшей недавно в Париже книги "16 ans en Sibérie". Автор ее -- известный в свое время (четверть века назад) "бунтарь" Л. Дейч, сам провел на каторге и на поселении шестнадцать лет. Его книга, написанная правдиво и, в общем, очень спокойно, без всяких декламаций, представляет собою воспоминание об этом времени его жизни. Много в этой книге рассказано печальных вещей, то драматических, то потрясающе трагических. Но в их числе я не знаю и представить себе не могу ничего более кошмарного приведенного случая с Фомичевым -- человеком, который в течение нескольких тысяч дней ложился спать и вставал с сознанием, что жизнь его погибла за идеи, которые не его идеи, которым он даже прямо враждебен. У других было утешение: пал в бою, но дрался за дело, которое считал правым. Но у Фомичева какое утешение?! Он должен был считать (и действительно считал) себя изменником. Он вбил себе в голову, что должен провести всю жизнь в сибирских тюрьмах, во искупление вины своей перед Царем, потому что был абсолютно убежден, что монарх работает только для блага своих подданных. В этом смысле положение его товарища Емельянова, другого обитателя карской каторги, было еще безотраднее. "По примеру Фомичева и некоторых других, -- говорил Дейч, -- он весь был проникнут мыслью о могуществе и величии русского самодержца" и "относился иронически к революционным идеям". Но он не смотрел даже на свои страдания как на искупление!.."
Фомичев и Емельянов представляют любопытные образчики народного русского монархизма как чувства и убеждения; но кто бы мог думать, что монархисты бывали даже между людьми, торжественно признанными врагами самодержавия? <...>
CLXXXI
Монарх и канцлер
В Вене осенью 1904 года впервые шла драма Оскара Блюменталя "Der tote Löwe" ("Мертвый лев"). В этой сенсационной пьесе были выведены под именем герцога фон Оливетто -- князь Бисмарк, а под именем короля Марко -- Император Вильгельм II.
Герцог так определяет свои отношения к королю: