Мирза Хаджи-Баба-Исфагани
Враги русского самодержавия обыкновенно приравнивают его к произволу, возведенному в систему, но наши государи никогда не признавали себя вправе делать все, что угодно, и не только не оправдывали произвола, а гнушались им. Вот почему Княжнин мог громить тиранов со сцены во времена Екатерины II, вот почему при Николае I, в самый разгар цензурных строгостей, мог появиться в печати роман Мориера в вольном переводе барона Брамбеуса (Сенковского) под заглавием, стоящим в заголовке этой заметки. Этот роман представляет в некоторых своих отделах злую сатиру на персидский государственный строй и на систему произвола вообще. Император Николай I отнюдь не отождествлял русского Самодержавия с самодержавием персидских шахов.
В "Записках" А. О. Смирновой (I том) приводятся слова Николая I по поводу стихотворения Пушкина "Анчар". Говоря о поэте, Император сказал Смирновой:
-- Я его знаю: это воплощенная прямота, и он совершенно прав, говоря, что прежде всего мы должны возвратить русскому мужику его права, его свободу и его собственность. Я говорю мы, потому что я не могу совершить этого помимо владельцев крепостных, но это будет.
Потом Император улыбнулся и сказал:
-- Если б я один сделал это, сказали бы, что я -- деспот".
Император Николай I не был деспотом, не считал себя деспотом и не желал подавать повода даже к неосновательным обвинениям его в деспотизме.
Разговор, записанный Смирновой, объясняет весьма многое в истории освобождения крестьян, он объясняет, почему Александр II так настойчиво желал, чтобы труды по освобождению крестьян были начаты по ходатайству помещиков и чтобы реформа была приведена в исполнение с их согласия и при их участии.
Александр II, подобно своему отцу, не желал дать повода к обвинению самодержавия в деспотизме даже заскорузлыми крепостниками.