Но у Кольцова есть и такие стихотворения, которые писались им, очевидно, без внутренней потребности, а как бы по собственному заказу. Такие стихотворения встречаются не только между "Думами" поэта, по и в его лирических пьесах из народной и особенно личной жизни; вымученных пьес у Кольцова, как это ни странно, больше всего между песнями любви; некоторые из них режут ухо своим тоном. Взять хотя бы "Что он ходит за мной", эту обличительную тираду против карикатурных подражателей Печорина, или, точнее, Мерича. А сколько фальши в некоторых стихотворениях Кольцова, направленных против жестокосердных и тупых отцов, не позволяющих дочерям выходить замуж по любви за небогатых. Мало искренности и в стихотворениях Кольцова, сводящихся к жалобам на одинокую, холостую жизнь.
Поэт прекрасно понимал, что у него, наряду с пьесами, могущими выдержать самую строгую критику, встречались и весьма прозаические вещи. Потому он и просил Белинского браковать все, чем он будет недоволен. Белинский весьма умеренно пользовался своим полномочием и пропустил даже такую плохую пьесу, как "Всякому свой талант".
С легкой руки В. Г. Белинского за Кольцовым прочно утвердилось название поэта-прасола, хотя в его поэзии, собственно, нет ясных указаний на его образ жизни и профессию. Человек, незнакомый с биографией Кольцова, может сколько угодно вчитываться в его стихотворения и не догадаться, что он имеет дело с прасолом, то есть гуртоводом рогатого скота. Кольцов не упоминал о своем прасольстве даже там, где как бы намекает на него. К тому же эти намеки встречаются только в наименее популярных пьесах поэта, вроде "Путник". Из "Путника", например, видно только, что Кольцову случалось ездить по степи верхом. По словам Де Пуле, поэт любил рогатый скот, но он о нем вскользь упоминает только в стихотворении "Река Гайдара". Из зоологического царства Кольцов часто и охотно говорил только о коне и соколе. Конечно, поэт-прасол с увлечением и мастерски воспроизводил свои степные впечатления, в летнюю пору. До Кольцова живописцем степи был Гоголь, а в последние годы Чехов. Но Кольцов воспевал степь без всякого отношения к своему промыслу гуртовода. А наряду со степью он прекрасно и любовно изображал и лес, и колосящуюся ниву.
Выходит, следовательно, что хотя Кольцов и был прасолом, но на его лире прасольство не отразилось, хотя, как видно из книги Де Пуле, оно ставило человека лицом к лицу с природою и обрекало его на существование, исполненное самых неожиданных случайностей и делала из прасола удальца и "казака", на которого заглядывались "дивчата".
Кольцов не любил подчеркивать своего промысла. Он любил появляться перед читателями загримированным до неузнаваемости и в самых разнообразных костюмах, иногда весьма эффектных. Когда поэт говорил от своего я, то зачастую это значило, что он произносил монолог, как актер, играющий роль того или другого лица. Костюм прасола не нравился Кольцову, но, не будь он прасолом, его дарование не расцвело бы таким пышным цветом, но "шибайство" и мясничество, конечно, только глушили поэтические порывы Кольцова. Прасольство избавило поэта от мертвящего влияния городской жизни и торгашеского кружка старика Кольцова, сблизило поэта с народом, сдружило со степью, с лесом, с чистым воздухом полей. К сожалению, русскому Бернсу приходилось, в угоду отцу и в интересах семьи, обращаться иногда из прасола в торговца бычачьими кожами, в ходатая по дореформенным учреждениям и руководить убоем быков. Ничего подобного шотландцу Бернсу не надо было делать. В одном из писем к Белинскому Кольцов говорит, что ходит по колена в крови и видит вокруг себя только окровавленных людей.
Какая ирония судьбы! Поэзия и убой рогатого скота! Но Кольцов не хныкал по поводу своего "говядарства", хотя и не вспоминал о двух великих мясниках: Кромвеле и Минине и не без иронии отзывался о вегетарианцах своего времени.
Публикуется по единственному изданию: Черняев Н. И. Кое-что о Кольцове (под впечатлением кольцовских дней) // Мирный труд. 1910. No 5--6. С. 163--180.