Ничтожество нашей антимонархической литературы составляет бесспорный факт и бросается в глаза. Зато какими капитальными трудами обладает русская монархическая литература! "История государства Российского" Карамзина -- сплошная апология русского самодержавия. Была ли она опровергнута нашими конституционалистами и республиканцами? Нет. Впрочем, кто-то заметил, что бунт декабристов можно рассматривать как боевое возражение на "Историю" Карамзина. Может быть. Но тут-то и сказалось, что выстрелами и прикладами можно убивать людей, но нельзя убить истину и правдивые выводы строго научных исследований. Сколько ни стреляйте по таблице умножения, а дважды два все-таки будет четыре, а не пять. А необходимость самодержавия для России столь же очевидна, как таблица умножения. В этом и заключается горе наших антимонархистов. Составить тайное общество или написать зажигательную прокламацию нетрудно, но опровергнуть "Историю России" Соловьева не так-то легко. Сила русского самодержавия заключается в том, что оно опирается на политический смысл и династические привязанности народа и на сознательный монархизм лучших русских людей. Историк Костомаров видел в древней России зародыши федерализма и тяготел к преданиям малороссийских вольностей. Он относился с крайним предубеждением к собирателям Русской земли. Но многолетние занятия русскою историей сделали его в конце концов монархистом: он пришел к заключению, что самодержавие пустило глубокие корни в русскую почву и что антимонархическая революция немыслима в России {Начало самодержавия в Древней Руси.}. Разгадка явления, столь ясно отмеченного у Костомарова, заключается не только в минувших судьбах России, но и во всех ее современных особенностях.
X
В четвертой главе " Дыма " Тургенев устами Литвинова высказывает следующую мысль: "Мне кажется, нам, русским, еще рано иметь политические убеждения или воображать, что мы их имеем". Литвинов при этом не без самодовольства заявляет, что у него нет никаких политических убеждений. Это признание обращает на себя внимание тургеневского любимца Потугина и сразу располагает его в пользу Литвинова.
"Еще рано!" Когда же, однако, русские люди получат право иметь политические убеждения? И почему это русским рано иметь политические убеждения? Или более чем тысячелетнее существование России все еще недостаточно для того, чтобы русские люди выработали свой собственный взгляд, хотя бы, например, на непригодность для них иной формы правления, кроме неограниченной монархии? Русский народ не согласен с Тургеневым и уже давным-давно усвоил себе монархические начала. В мнении Литвинова сказывается то высокомерное отношение Тургенева к России и к русской истории, которое проглядывает в целом ряде его произведений и было у него проявлением западничества 40-х годов. Не странно ли считать русский народ, оказывающий столь могущественное влияние на дела всего мира, народом каких-то полулюдей или малолетков? Ведь если "развернуть скобки" в изречении Литвинова, так получится вот какое суждение: "Англичане, немцы и французы могут иметь политические убеждения, а мы, русские, не имеем и не должны иметь их, а можем только принимать к сведению политические убеждения иностранцев, вникать в них и, так сказать, мотать их себе на ус, в ожидании тех времен, когда и мы созреем".
"Что так? Не одумались еще?" -- спрашивает Губарев Литвинова, выслушав его признание.
Когда же Литвинов заканчивает свою тираду о русских людях, Губарев замечает: "Ага! Из недозрелых".
Губарев, в сущности, был совершенно прав, удивившись политической пустопорожности Литвинова. Взрослый да вдобавок еще образованный русский человек, не имеющий политических убеждений, -- это действительно нечто странное, это действительно какой-то умственный недоросль, Молча-лин. Он может позавидовать каждому русскому безграмотному крестьянину, имеющему несокрушимое убеждение в благодетельном значении царской власти для России.
Но, может быть, Литвинов не точно выразился?
Литвинов или, лучше сказать, Тургенев, сказали именно то, что они хотели сказать. Ведь и у "постепеновца" Тургенева, собственно говоря, не было никаких политических убеждений. С его точки зрения, русские могли только воображать, что они имеют политические убеждения. Вполне сознательно и годами вырабатывавшийся монархизм Карамзина, братьев Аксаковых, митрополита Московского Филарета, Пушкина, Гоголя, Грибоедова, Каткова, Достоевского и т. д., и т. д., -- не более, как своего рода иллюзия. В России нет и не может быть убежденных монархистов!
Русским не рано иметь политические убеждения, а стыдно не быть убежденными монархистами. Только те русские могут не быть монархистами, которые не умеют думать самостоятельно, плохо знают историю своей родины и принимают на веру политические доктрины Запада.