Конечно, самодержавие не может ужиться ни с парламентаризмом, ни с господством "его величества большинства". Но понятие свободы нельзя отождествлять ни с тем, ни с другим. Самодержавие не только не мертвит свободы, а всецело держится на ней.
Там, где царят представительные учреждения, царит власть большинства, игу которого меньшинство не может не подчиняться, ибо на стороне большинства сила. Власть представительных учреждений опирается на право избирателей. Посягнуть на нее -- значит задеть толпу, заинтересованную в поддержании порядков, дающих ее мнениям политический вес и даже решающий голос. Устойчивость представительных учреждений держится, таким образом, на притязаниях массы избирателей. Говорить при таких условиях о свободном подчинении народному представительству всех и каждого весьма рискованно, хотя бы уже по тому одному, что с желаниями той части населения, которая не пользуется избирательными правами, никто не считает нужным справляться. На все это мы указываем с целью выяснить, что всякая демократия имеет множество защитников, всегда готовых отстаивать ее по чисто эгоистическим соображениям. То же самое можно сказать и об аристократии. Но этого нельзя сказать о неограниченных монархиях.
Неограниченные монархии прочно держатся лишь на свободном подчинении народа властелину. В поддержании и сохранении единовластия непосредственно и лично заинтересован, по-видимому, лишь один монарх. Чем же объясняется, что миллионы людей беспрекословно подчиняются воле одного человека? Чем объясняется, что одним мановением его руки и одним росчерком его пера двигаются полки и решаются самые сложные государственные вопросы? Это послушание будет казаться непонятным тому, кто вздумает выводить его из покорности, основанной на страхе. Один не может поработить множества, но он может сосредоточить в своих руках несокрушимую власть, если народ добровольно подчиняется ей, если он смотрит на нее не как на гнет, а как на благодетельную и зиждительную силу, которою должен дорожить каждый. Вот почему нет формы правления, более устойчивой при одних обстоятельствах и менее устойчивой при других, чем неограниченная монархия. Неограниченные монархии, опирающиеся на любовь и преданность всего народа, без различия богатых и бедных, знатных и незнатных, образованных и простецов, покоятся на незыблемых основах. Неограниченные монархии, не имеющие опоры в сердцах и умах подданных, построены на песке и могут рухнуть от первого, самого ничтожного толчка. Этим объясняются тысячелетнее существование одних монархий и мгновенные крушения других. Тирания нигде и никогда не могла долго держаться, ибо тираны, как бы ни была велика их власть, всегда слабее народа, но нигде у тирании нет такой шаткой почвы под ногами, как в монархиях, ибо что значит один в сравнении с многомиллионным населением, которое он восстановит против себя? Отсюда сам собою является вывод, что свобода и самодержавие не идут вразрез друг с другом. Самодержавие может быть жизненно и сильно только там, где оно утверждено на свободном признании народа, на убеждении народа в его необходимости.
II
Против нашего мнения о том, что неограниченная монархия может прочно держаться лишь в свободном признании и свободном подчинении народа, нам, быть может, укажут на тиранов, приводимых обыкновенно как типичные образцы тех злоупотреблений, до которых могут доходить полномочные монархи. "А Иоанн Грозный?" -- скажут нам.
Едва ли есть в истории столь загадочное и мало понятое лицо, как Грозный. Одни историки считают его сумасшедшим или чудовищем, человеком ничтожным по уму и характеру, другие видят в нем одного из даровитейших русских царей, дальновидного и много сделавшего государя, достойного уважения и признательности потомства, несмотря на все свои пороки. Костомаров представлял себе Иоанна Грозного каким-то зверем, Соловьев -- предтечей Петра Великого, Бестужев-Рюмин -- идеалом славянского монарха. Очевидно, что нравственный облик Иоанна далеко не разъяснен еще, поэтому ссылаться на Грозного как на неопровержимый довод против неограниченной монархии никак нельзя. Петр Великий и русские историки XVIII века (например, князь Щербатов) были самого высокого мнения об Иоанне и о его государственных заслугах. В этом отношении они сходились с той точкой зрения на Грозного, которая проявляется в русской народной поэзии: в былинах, песнях, сказках и легендах о Грозном. Первая попытка сделать из Грозного кровожадного мучителя принадлежала Карамзину, но ему не удалось объяснить характер Иоанна; вместо одного Иоанна у него явилось два совершенно различных человека, из которых один представляет соединение всех доблестей и добродетелей, а другой -- олицетворение жестокости и разврата. По Карамзину выходит, что Иоанн был великим царем, пока наслаждался семейным счастьем с Анастасией, и сделался извергом с тех пор, как потерял ее. Иоанн Карамзина не живое лицо, а сплошное психологическое противоречие. Уже это одно наводит на мысль, что Карамзин идеализировал первую половину царствования Грозного и наложил слишком густые тени на вторую. Его ошибка заключалась в том, что он принял на веру все, что писали о Грозном его злейший враг изменник Курбский, а также и такие предубежденные против Грозного иностранцы, как Таубе и Крузе. Изменив Иоанну и перейдя на польскую службу, они всячески старались очернить его и не внушают к себе доверия. Судить об Иоанне по рассказам Курбского или Крузе -- то же самое, что судить об Императоре Николае Павловиче по рассказам "Колокола" или "Полярной звезды" Герцена. Что побудило Карамзина отнестись к Иоанну с явно предвзятою мыслью беспощадного обвинителя? Нам думается, что Карамзин имел в виду не историческую истину, когда писал девятый том своей "Истории", и не строгую критику источников, а задачи публициста. Громя Иоанна, он хотел пригвоздить к позорному столбу произвол, насилие и злоупотребления властью со стороны монархов, показать на деле, как ужасен может быть приговор истории. Нужно помнить, что Карамзин писал свою "Историю" под впечатлением воспоминаний о временах Императора Павла. Наука поколебала выводы Карамзина о Грозном. Но если даже принять взгляд Карамзина, то и тогда нельзя смотреть на Грозного как на тирана, которому русский народ подчинялся из страха и в силу рабских инстинктов. Нужно отличать благодеяния, приносимые той или другой формой правления, от увлечений и ошибок представителей власти. Это прекрасно понимали наши предки и дорожили неограниченной монархией, несмотря на временные уклонения своих царей от их высокого призвания. Карамзин ставил это нашим предкам в великую заслугу. Невинных жертв Грозного, безропотно погибавших на плахах и в пытках, он прославлял наряду с героями Древнего Рима и Древней Греции: "В смирении великодушном страдальцы умирали на Лобном месте, как греки в Фермопилах, за Отечество, за веру и верность, не имея и мысли о бунте". Карамзин думал, что люди, гонимые Грозным, сознательно жертвовали собой для поддержания тишины и порядка в государстве и свободно подчинялись вспышкам "венчанного гнева", ибо понимали, что России не было спасения без самодержавия. Поэтому-то они не посягали ни на жизнь Грозного, ни на его неограниченную власть. Граф Алексей Толстой дал в художественной форме разгадку обаяния, всегда окружавшего Иоанна в глазах русских. Мы разумеем монолог Бориса Годунова из драмы "Смерть Иоанна Грозного" в сцене совещания бояр об избрании царя на место Иоанна, задумавшего удалиться в монастырь. Убеждая бояр бить челом Иоанну, чтобы он не оставлял трона, Годунов говорит:
Бояре, можно ль при такой невзгоде,
При горестном шатанье всей Руси,
О перемене думать государя?
Положим, вы такого б и нашли,