"Въ концѣ 1836 года, зимою, скончался директоръ придворныхъ пѣвчихъ, Ѳедоръ Петровичъ Львовъ [Отецъ А. Ѳ. Львова]. Графъ Михаилъ Юрьевичъ [Віельгорскій] и князь Григорій Волконскій, по искренему ко мнѣ расположенію, воспользовались этимъ обстоятельствомъ, чтобы пристроить меня соотвѣтственно моимъ способностямъ, ибо они ясно видѣли, что, кромѣ другихъ выгодъ, сопряженныхъ съ этимъ званіемъ, для меня нелишними были и матеріальныя пособія, какъ-то: окладъ и казенная квартира съ дровами.
"Министръ Двора приказалъ объявить мнѣ, чрезъ управлявшаго его канцеляріею Панаева (автора "Идиллій"), что есть мнѣ назначеніе и чтобы я далъ отвѣтъ. Я распросилъ, въ чемъ должна была состоять моя обязанность и, узнавъ, сказалъ, что соглашаюсь принять званіе капельмейстера Придворной капеллы, но спросилъ, однако-же, предварительно, кто у меня будетъ начальникомъ и какія къ нему будутъ отношенія. Панаевъ объяснилъ мнѣ, что директоръ долженъ будетъ завѣдывать единственно хозяйственной частью, и на вопросъ мой: кого именно предполагаютъ назначить? отвѣчалъ, что или князя Григорія Волконскаго" или графа Матвѣя Юрьевича. Хотя я могъ предполагать, что они также будутъ вмѣшиваться и въ музыкальную часть, однако-же, радовался служить съ ними, какъ съ людьми пріятными и искренно ко мнѣ расположенными.
"Того-же дня вечеромъ, за кулисами, Государь Императоръ, увидя меня на сценѣ подошелъ ко мнѣ и сказалъ: "Глинка, я имѣю къ тебѣ просьбу и надѣюсь, что ты не откажешь мнѣ. Мои пѣвчіе извѣстны по всей Европѣ и, слѣдовательно, стоятъ, чтобы ты занимался ими. Только прошу, чтобы они не были у тебя итальянцами". Эти ласковыя слова привели меня въ столь пріятное замѣшательство, что я отвѣчалъ Государю только нѣсколькими почтительными поклонами. На другой день я отправился къ графу Матвѣю Юрьевичу Віельгорскому, онъ принялъ меня радушнѣе обыкновеннаго, мы оба радовались служить вмѣстѣ и заранѣе помышляли о возможныхъ улучшеніяхъ Придворной капеллы. Вышло, однако жъ, черезъ нѣсколько дней, что назначенъ былъ директоромъ Алексѣй Ѳедоровичъ Львовъ, что нѣсколько смутило меня, ибо тогдашнія къ нему отношенія измѣнились по весьма странной для меня причинѣ.
"Старикъ Ѳедоръ Петровичъ Львовъ, уже въ преклонныхъ лѣтахъ, навѣщалъ меня вскорѣ по моемъ пріѣздѣ въ Петербургъ въ 1834 г., когда я жилъ у Стунуева, несмотря на то, что квартира наша была на самомъ верху. Онъ оказывалъ мнѣ необыкновенное вниманіе; письмо, посланное ко мнѣ съ его книжкой о русскомъ пѣніи, еще болѣе высказывало эти чувства. Однажды я былъ въ ложѣ, не помню въ какомъ театрѣ, вмѣстѣ съ невѣстою моей, Марьей Петровной, и въ тоже время въ другой ложѣ былъ Ѳедоръ Петровичъ Львовъ съ своимъ семействомъ; когда онъ увидѣлъ меня съ невѣстой, то отвернулся отъ меня съ видомъ неудовольствія, и мы съ той поры не кланялись.
"Несмотря на это, Алексѣй Ѳедоровичъ Львовъ принялъ меня съ искреннимъ радушіемъ, и мы рѣшились идти рука объ руку на нашемъ новомъ поприщѣ.
"Мы съ Львовымъ видались часто; въ теченіе зимы, въ началѣ 1837 г., иногда приглашалъ онъ къ себѣ Нестора Кукольника и Брюлова и угощалъ насъ дружески. Не говорю о музыкѣ (онъ иногда игралъ превосходно Моцарта и Гайдна; у него же слышалъ я тріо для 3 скрипокъ Баха). Но онъ, желая привязать художниковъ къ себѣ, не жалѣлъ и завѣтной бутылки какого-нибудь рѣдкаго вина".
Глинка неоднократно упоминаетъ въ своихъ запискахъ объ А. Ѳ. Львовѣ съ самымъ теплымъ чувствомъ, какъ о даровитомъ и свѣдущемъ композиторѣ и хорошемъ человѣкѣ. Такъ же отзываются объ А. Ѳ. Львовѣ всѣ близко знакомые съ его композиціями, сочиненіями о нашемъ церковномъ пѣніи и съ его многолѣтней дѣятельностью по управленію придворной Пѣвческой каппелою, которую онъ довелъ до совершенства. Композиторскій талантъ Львова и его музыкальныя познанія высоко цѣнились Берліозомъ и Листомъ, а заслуги Львова для нашего церковнаго пѣнія признаны всѣми, понимающими дѣло и, между прочимъ, такимъ авторитетнымъ и ученымъ знатокомъ, древне церковныхъ напѣвовъ, какъ протоіерей Д. В. Разумовскій. Графъ Д. Н. Толстой, близко знавшій А. Ѳ. Львова, отзывался о немъ съ чувствомъ глубочайшаго уваженія къ его характеру, таланту и заслугамъ (см. "Русскій Архивъ", 1871 г., 1306 -- 1311).
Въ "Московскихъ Вѣдомостяхъ" за 1897 годъ напечатанъ интересный очеркъ г. Шелонскаго, составленный по запискамъ графини Толстой, подъ заглавіемъ "Вечеръ въ царской семьѣ 17-го іюля 1837 года". Въ этомъ очеркѣ разсказывается при какихъ обстоятельствахъ написана А. Ѳ. Львовымъ музыка Народнаго гимна.
,,Съ самой зимы 1837 года Алексѣй Ѳедоровичъ Львовъ находился въ нервно-возбужденномъ настроеніи духа, которое къ лѣту дошло до болѣзни: ежедневно видя Государя Николая Павловича, онъ тщетно старался угадать по выраженію Его лица отвѣтъ, котораго ожидалъ со страстнымъ и понятнымъ нетерпѣніемъ.
"Еще въ мартѣ мѣсяцѣ Львовъ написалъ музыку для "Отче нашъ". Государь, прослушавъ молитву на репетиціи Придворной капеллы, не сдѣлалъ никакого замѣчанія, но Великимъ постомъ, наканунѣ принятія Св. Таинъ, неожиданно позвалъ Львова и сказалъ ему: