До какой степени самодержавие было необходимо для России и как сроднились с ним наши предки, видно из избрания Михаила Феодоровича на царство. Россия, казалось, погибала. В ней хозяйничали поляки, шведы и казаки. Польский и шведский королевичи надеялись прочно утвердиться в Москве. В то самое время, когда нашей родине, казалось, пробил последний час, начинаются знаменитые сношения между городами и та кипучая, плодотворная деятельность "последних" людей земли Русской, которая приводит в изумление историков. Усилиями Минина и князя Пожарского Москва очищается от "воров" и иноземцев и созывается великая Земская дума. Династия Святого Владимира вымерла; человека, который имел бы явные неотъемлемые права на трон, не было; царской власти не существовало. Земский собор вследствие этого получал характер не только избирательного, но и учредительного собрания. Он имел полное право и полную возможность не только посадить на престол, кого ему было угодно, но и дать России любую форму правления, не исключая республиканской. Стремление наделить Россию кое-какими сделками с монархическим началом по польскому или шведскому образцу, судя по всему, имело на соборе своих представителей и, вероятно, отстаивалось теми немногими лицами из бояр и боярской партии, которые интриговали в пользу Владислава польского, Карла шведского, князя Мстиславского, князя Голицына и князя Воротынского. Но все эти кандидаты и претенденты не встретили сочувствия Земской думы. Она остановила свой выбор на молодом, неопытном, небогатом и совсем не влиятельном Михаиле Феодоровиче Романове и вручила ему всю полноту самодержавной власти, несмотря на свежие еще воспоминания о тех злоупотреблениях, которые делали из своей власти Иоанн Грозный, а отчасти и Борис Годунов в последние годы своего мятежного и сурового царствования. Дело в том, что эти злоупотребления оставались единичными, исключительными явлениями, благодетельное же влияние самодержавия на все отрасли народной жизни не подлежало никакому сомнению и было для всех очевидно. Мы упоминали о том, что Михаилу Феодоровичу была подсунута, кажется, какая-то запись. Это дело темное и нерасследованное. Но если запись некоторое время и существовала, то, во всяком случае, она была обязана своим происхождением лишь немногим представителям Боярской думы, не встречавшим сочувствия ни в народе, ни на соборе. Избрание Михаила Феодоровича на царство было доказательством того, что наше самодержавие опиралось не на грубую силу, а на политическое миросозерцание целой нации, на ее политические идеалы и на ясно ею сознанную потребность народа в твердой, неограниченной власти, которая могла бы водворить в государстве расшатанный порядок, отразить нападение иноземцев и сломить все сословные и областные притязания, которые шли вразрез с интересами государства.
Земская дума знала, что делала, восстановляя самодержавие. Только самодержавие могло загладить следы Смутного времени. В начале XVII века можно было думать, что Московское государство подпадет под власть Польши и распадется на составные части. Но не прошло и полувека, как это самое государство нанесло Посполитой Речи тяжкий удар, расширило свои пределы и достигло такого могущества, о котором прежде и не мечтало. Политическое возрождение русского народа при Михаиле Феодоровиче и Алексее Михайловиче представляет нечто изумительное по своей силе и по своему размаху. Оно свидетельствует о талантливости и живучести великорусского племени, но оно было бы совершенно немыслимо, если бы Россия, истерзанная Смутным временем, не подчинилась добровольно и сознательно самодержавной власти первых двух царей из Дома Романовых, если бы она не сплотилась вокруг их престола, отдав им все свои силы и все свои средства для достижения той высокой цели умиротворения государства и возвышения его могущества, которой старались достигнуть представители новой династии. Стоит только сравнить Россию 1612 года с Россией последних лет царствования Алексея Михайловича, чтобы понять, какие чудеса творила самодержавная власть наших царей. Если продолжить исторические параллели, контрасты будут еще разительнее. В 1612 году Россия была на краю погибели только потому, что несколько лет не имела прочной царской власти и жила без самодержавия. Сто лет спустя, оставаясь в тесном единении со своими государями, она из слабой, разрозненной и обессиленной страны превратилась в грозную военную державу, занявшую одно из первенствующих мест в семье европейских государств и сломившую боевое и политическое могущество тогдашней Швеции. А ведь тогдашняя Швеция играла в Европе приблизительно такую же роль, как Франция первой половины царствования Наполеона I или Германия 70-х и 80-х годов текущего столетия.
Без самодержавия все эти контрасты нашего прошлого были бы немыслимы.
IX
Только благодаря самодержавию могла совершиться и Петровская реформа. Если бы власть Петра была ограниченна, ему не удалось бы так скоро завести регулярную армию, обученную по западноевропейскому образцу, создать морское могущество России, насадить в России те отрасли фабрично-заводской промышленности, которым он положил у нас начало, "прорубить окно" в Европу, отвоевать у шведов Балтийское побережье. Как великий преобразователь, Петр был десятью головами выше своих современников и видел дальше их столетия на два или на три. Если бы ему пришлось всегда и во всем действовать с согласия подданных и руководствоваться взглядами невежественного, суеверного и упрямого большинства, Россия недалеко бы ушла вперед. Ее счастье заключалось в том, что она имела гениального государя, ум, энергия, разносторонняя деятельность и благородный патриотизм которого могут внушить только благоговение, и что этот государь пользовался всею полнотой власти. Если бы Петр Великий не был самодержавным монархом, он не сделал бы и малой доли того, что им сделано для России. Он растратил бы свои мощные силы на мелочную борьбу с тупым непониманием общества. А между тем время Петра было роковым временем для России. Ей необходимо было или догонять Европу, или подвергнуться участи тех государств, которым извне и насильно прививают цивилизацию. Россия избегла участи Турции, Китая и т. д. только благодаря тому, что Петр в какие-нибудь четверть века смог сделать с помощью самодержавия то, что достигается другими народами в течение целых веков. Нам укажут, может быть, на увлечения и промахи Петровской реформы. Они не подлежат сомнению, но они были не последствием широкой власти Петра, а последствием неизбежной реакции против той отчужденности от Запада, в которой так долго жила Россия, и той поспешности, с которой приходилось Петру Великому делать свое дело под гнетом военных, политических и бытовых осложнений.
Освобождение крестьян принадлежит к числу величайших актов нашей государственной деятельности, опять-таки неразрывно связанных с самодержавием. Реформа 19 февраля была бы немыслима и повела бы за собой самые тяжкие внутренние потрясения, если бы она не была совершена рукой самодержавного монарха, власть которого, несмотря на всю его мягкость и благодушие, не могла не наводить трепета на все темные силы. На Западе были уверены, что великая аграрная реформа, предпринятая Александром II без надлежащей подготовки и не без крупных ошибок, вызовет мятеж. Наши заграничные недоброжелатели строили на этом уповании многие планы. И что же? Освобождение крестьян прошло тихо и мирно, между тем как освобождение негров в Северо-Американских Соединенных Штатах вызвало кровавое междоусобие и едва не повлекло за собою распадение великой заатлантической республики. Говорят, что Наполеон III сказал однажды: "Император Александр II делает все, чтобы вызвать революцию, и никак не может достигнуть своей цели. Я делаю все, чтобы подавить и предупредить революцию, и тоже не могу добиться своего". Были ли Наполеоном III произнесены эти слова -- это, конечно, еще вопрос; но молва, которая приписывала ему их, исходила из весьма верного понимания происходивших событий. Самодержавная власть Александра II давала ему возможность смело действовать в интересах народа, имея в виду исключительно величие и нужды государства. Наполеон III, принужденный считаться с общественным мнением и его капризами, должен был ежечасно остерегаться революционных взрывов. Тут сама собой напрашивается еще одна историческая параллель. Россия времен Александра II благополучно пережила севастопольский погром, сделалась вскоре после него богаче и сильнее прежнего и 24 года спустя собственными силами не только возвратила утраченное ею по Парижскому трактату, но и расширила свои пределы за счет той самой Турции, из-за которой возгорелась Крымская война. Несчастная же Франция, низвергнувшая власть Наполеона III после седанского погрома и изведавшая затем все ужасы междоусобной войны и все невзгоды неустойчивой власти, пала в борьбе с Германией, утратила две прекрасные провинции и если и добилась ныне хотя некоторого политического возрождения, то единственно благодаря нравственной поддержке самодержавной России.
X
Все наше историческое прошлое доказывает, что утрата самодержавия была бы для России величайшим бедствием, ибо неограниченная монархия есть та форма правления, которая наиболее подходит к психическому и бытовому складу русского народа.
Наша история начинается призванием князей из-за моря -- событием небывалым в истории других народов. Новгородские славяне, изгнав варягов, скоро убедились, что не могут управляться сами собой. "Восстали род на род и племя на племя", -- говорит летописец, объясняя причины, побудившие наших предков призвать Рюрика с братьями. Как ни смотреть на рассказ об этом событии -- относиться ли к нему с безусловным доверием или как к легенде, -- в нем, во всяком случае, заключается глубокий смысл: первые зародыши нашего самодержавия были порождением исконной розни славян, подмеченной еще византийскими историками. Эта рознь всегда давала себя чувствовать. У нас, русских, нет и никогда не было той выдержки, того умения вести сообща и единодушно, по взаимному согласию большие и важные дела, которыми отличаются некоторые другие народы. Стоит вспомнить историю древнерусских веч, стоит вспомнить главные моменты из истории удельного периода, чтобы понять, как велика разница между государственными и общественными инстинктами русской расы и англосаксонской, например. Британец охотно поступается отдельными частностями своих убеждений для того, чтобы добиться решения по большинству голосов. Он охотно идет на компромиссы, лишь бы склонить большинство на свою сторону. Вот почему участие народа в высшем государственном правлении никогда не превращалось у англичан в анархию и не шло вразрез с требованиями порядка и дисциплины. Не то было у славян. Наши веча, например, несмотря на их вековое существование, не додумались до решения дел большинством голосов. Только те дела решались на вечах окончательно, которые не встречали ничьей оппозиции. Если меньшинство не было совершенно ничтожно и находило возможным отстаивать свои притязания путем грубой силы, оно считало себя вправе сопротивляться большинству до последней возможности, вследствие чего веча сплошь да рядом заканчивались кровопролитиями. Со славянской точки зрения только те решения общественных дел признавались бесповоротными, которые утверждались единодушно. На этом была основана вся практика польских сеймов, этих нелепейших из всех когда-либо существовавших представительных учреждений. Veto одного шляхтича могло сорвать целый сейм и затормозить самое важное государственное дело. История польских сеймов -- это наглядное и яркое олицетворение старославянской розни, искони мешавшей славянам соединять свободу с порядком и твердой властью в одно стройное, гармоническое целое.
Наши предки могли в минуты тяжких испытаний собираться под одно знамя, действовать энергично и сообща даже при отсутствии царской власти, но это было лишь в редких, исключительных случаях, например в 1612 году, и не могло долго продолжаться. Жизнь враздробь, непривычка к совместной деятельности, разбросанность населения на громадном пространстве и т. д., всего же больше -- психика русского народа, или, собственно, великорусского племени, которое всегда жаждало живой и твердой власти и, умея прекрасно подчиняться дисциплине, отнюдь не питало склонности к непосредственному вмешательству в дела государства, -- все это, вместе взятое, обусловило широкое развитие самодержавия на Руси и сделало его положительно необходимым для нашей родины. Самодержавие сглаживает нашу общественную рознь, сводит к нулю несправедливые притязания отдельных лиц, племен, сословий и областей, входящих в состав Империи, заставляет всех и каждого служить интересам государственного могущества и благоденствия и превращает весь русский народ в один громадный политический организм, единодушно стремящийся к осуществлению своего исторического призвания. Наше самодержавие -- это разум и воля целой нации, олицетворенные в одном человеке. Еще не так давно наши революционеры и либералы мечтали о ниспровержении самодержавной власти. Революционеры хотели избавиться от нее посредством террора и мятежа; либералы подкапывались под нее путем хитрости и обмана. И те и другие потерпели полное поражение. Иначе и быть не могло. Если бы России вновь суждено было испытать все ужасы Смутного времени, то смело можно сказать, что новый Земский собор сделал бы то же самое, что сделал собор 1613 года, -- то есть восстановил бы царскую власть, не ограничивая ее прерогатив. Наши конституционалисты обыкновенно выставляли и выставляют себя защитниками народа. Нет ничего противоположнее их политического миросозерцания и политического миросозерцания нашего крестьянина, который не понимает и никогда не поймет иной формы правления, кроме самодержавной монархии. Если бы опросить всю Россию, какого она желает государственного устройства, последовал бы единодушный ответ: самодержавия. В ином смысле высказались бы разве только несколько сот подбитых ветром голов, черпающих суждения из забытых журналов 60-х и 70-х годов. Парламентаризм на Руси буквально немыслим. Если бы верховная власть вздумала насаждать его как оранжерейное растение (помимо ее желания он не мог бы у нас появиться), это повело бы только к ряду забавных сцен или самых печальных явлений -- смотря по тому, какая роль была бы предоставлена нашим воображаемым палатам. Финал был бы одинаков и в том и другом случае. Парламентаризм был бы в конце концов упразднен, к удовольствию всего народа, и не оставил бы после себя никакого следа. Мы говорим о парламентаризме, но не о земских соборах, хотя эти два понятия часто смешиваются. Земские соборы никогда не составляли постоянного учреждения. Цари обращались к ним в тех случаях, когда находили это нужным, и не считали мнения соборов для себя обязательными. Земские соборы вышли из государственной практики как учреждения, отжившие свой век, но они никогда не отменялись, ибо, по вышеизложенным причинам, их и отменять не было цели. То, что достигалось прежде посредством земских соборов, достигается теперь посредством печати, высших правительственных учреждений, комиссий, адресов, земских и дворянских ходатайств, опроса сведущих лиц и т. д.