Вера в предопределение, в неизбежность неумолимого рока, в неотвратимость участи, которая, по мусульманскому учению, заранее предначертана для каждого из сыновей адамовых, с самого малолетства приучает мусульман к незаботливости о судьбе своей, к беспечной наклонности хлопотать только о настоящем, или о близких к нему эпохах, не думая о будущности, предоставляя все течение жизни своей воле рока. Воспитанный под влиянием фатализма, мусульманин не утруждает себя беспокойными заботами о том, что будет с драгоценной особой его через несколько лет, не истощает своих умственных способностей на изыскание средств к упрочению благосостояния своего на долгий срок, или к отвращению бедствий, который могут постигнуть его в известную, но отдаленную эпоху. "Чему быть, того не миновать", повторяет он себе на каждом шагу, и бессознательно влачит свое земное существование, посреди независимых от него перемен судьбы и таких обстоятельств, которыми он и мог бы управлять, да не хочет, потому что его верования запрещают поперечить велению рока посредством земных затей и тщетных предосторожностей. На последовательность явлений жизни частной и жизни народов смотрит он, как на калейдоскоп, в котором все явления сменяются одно другим, по воле слепого случая, и мелькают без всякой для близоруких глаз его внутренней связи, а на себя, как на страдательную игрушку какой-то невидимой силы, капризно перебрасывающей его из одного положения в другое, из треволнения в треволнение, пока последнее явление земной жизни -- неизбежная смерть -- не заключит непонятной для него драмы его существования. Нельзя, конечно, распространить этого суждения на всех мусульман вообще; иные более, иные менее поддаются в своем образе мыслей влиянию фатализма; есть и между ними люди предусмотрительные и дальновидные; только такие примеры чрезвычайно редки на мусульманском востоке, или по крайней мере гораздо реже, чем где нибудь, и такие люди составляют самые немногочисленные исключения из общей характеристики поклонников лжепророка.
Но убеждения, внушаемые мусульманину его фатализмом, не могут совершенно искоренить врожденной человеку заботливости о самосохранении и об улучшении своего быта. Убеждения эти могут сделать мусульманина равнодушным только к отдаленным благам и бедствиям; обо всех благах в бедствиях близких, настоятельно и невольно тревожащих душу человека, который предвидит их, мусульманин не может не заботиться; его вынуждает к тому инстинктивное чувство самосохранения и любви к самому себе, общее всем видам человеческой природы, без различие веры, климата, страны и воспитания.
Как бы ни был поклонник лжепророка приучен своими убеждениями к беспечности о будущем, но в тех случаях, когда бедствие уже нависло над головою его, или когда блага мирские, представляющиеся ему, так сказать, в осязательной близости, дразнят его привлекательною мечтою обладания, он просыпается от своей беспечности. Тогда он превосходить в своей деятельности даже те народы, которые не исповедуют веры и фатализм. Напряженною заботливостью о близких событиях мусульмане как будто стараются загладить нерадение свое о событиях отдаленных. Они совершенно в такой же степени беспечны на счет судьбы, ожидающей их через несколько лет, в какой заботливы о благоприятных или неблагоприятных переменах в жизни, который могут случиться через несколько месяцев, или через несколько дней. Тонкость и замысловатость их расчетов и соображений в таких случаях ясно показывают, что они вполне способны деятельно хлопотать о житейских выгодах или невыгодах, когда не находятся под влиянием фаталистических убеждений своих.
Такие противоречия в поведении мусульман, эта фаталистическая беспечность, соединенная с заботливостью и даже хлопотностью, будет объяснением для многих фактов, которые мы изложим ниже.
Обратимся к персиянам.
Все то, что мы говорили о мусульманах вообще, относится к персиянам в особенности. Они обнаруживают чрезвычайную деятельность во всех делах интересных, которых уже никак нельзя оставить на волю рока. Сохранение телесного благосостояния, содержание себя в постоянно цветущем здравии, без которого для них нет больше никакой отрады в земной жизни, составляют едва ли не главный предмет постоянных забот их. Болезнь, и даже легкое нездоровье, делает персиянина самым несчастным человеком, убивает его нравственно; он во время болезни ни на что негоден, неспособен ни к какой деятельности. Едва ли кто так любит и холит свое тело, как персиянин. Он не ленится проводить несколько часов в крашении бороды, усов, ногтей, оконечностей пальцев на руках и на ногах; приходить в ужаснейшее беспокойство, когда цвет лица его начинает желтеть, или когда на теле его, а особенно на лице, покажутся прыщики. Он любить, как никто из европейцев, здоровое состояние желудка, для того, чтобы вполне, без всякого опасения, предаваться гастрономическим наслаждениям, хотя не утонченным, но обильным и сытным. Он бережет, как никто из европейцев, глаза свои, чтобы не лишиться удовольствия созерцать сокровенные красоты жен; он хлопочет о благосостоянии всех органов своих, как орудий наслаждения материальной жизни, которою он так дорожит, потому что наслаждения духовные для него недоступны.
В религиозном учении мусульман существует выражение, повторяемое персиянами при всяком удобном случае: хифзи -- беден воджи бест (сохранение тела есть обязанность).
При таком взгляде персиян на драгоценность телесного здоровья, они, разумеется, должны часто обращаться к пособиям медицины, и питомцы Эскулапа находят много работы между ними. Число докторов в Персии вполне соответствует персидской заботливости о здоровье. Но ни одна из областей Персии не снабжает этой страны таким множеством врачей, как Мазандеран, и преимущественно город Тунскабун, лежащий в западной части его. Большая часть лекарей, промышляющих в столице Персии, Тегеране -- тунскабунцы по происхождению.
Врачи в Персии разделяются на несколько разрядов: есть доктора ученые, почерпнувшие свои сведения медицинские из книг знаменитых знатоков врачебной науки, или из уроков известных ученых современных. Такие доктора живут преимущественно по богатым городам, и пособиями их могут пользоваться только люди знатные и достаточные; есть врачи, которые ничего и никогда не изучали, а наполнили свою память кое-какими сведениями о разных лекарственных составах, набрав эти сведения отчасти по наслышке от ученых докторов, отчасти из существующих между народом преданий, что вот при такой-то болезни хороша такая-то трава, а при другой такое-то средство; наконец, есть еще врачи, которые лечат по совершенно народной системе, то есть руководствуются в своем ремесле одними поверьями, и гораздо чаще прибегают к колдовству и заговорам, чем к лекарствам; такого рода лечением занимаются преимущественно старые женщины, которые в Персии, как и везде, очень часто выдают себя за лекарок, вселяя в пациентов доверие ничем другим, как своими седыми волосами и преклонной старостью. В Персии колдовство и лечение составляют для старух одно неразделенное ремесло; если которая нибудь из них по ремеслу лекарка, то вместе с тем она непременно бывает и колдуньей, потому что, по мнению персидского простонародья, это одно и то же, да и на самом-то деле большая часть лечебных пособий, употребляемых персидскими старухами, состоит в колдовстве.
Для приобретения звания ученого доктора не установлено в Персии никакого экзамена, и так как там не существует никаких медицинских учебных заведений, то стало быть не существует и патентов, которые могли бы служить письменным доказательством приобретенных познаний. Каждый, желающий посвятить себя докторскому званию, должен добывать средства к изучению избранной им науки сам собою, как умеет и как удастся ему; а когда он пройдет курс медицины и пожелает заняться практикой, то доказать свои знания и прослыть доктором имеет одно только средство -- собственные старания, успехи. Правда, что имя ученика того или другого знаменитого доктора много помогает юному врачу в начале его карьеры, но все-таки главное основании его будущности заключается в уменье внушить доверие пациентам, в искусстве вести себя так, чтобы все невольным образом признавали его за ученого и глубокомысленного человека. Для него необходим прежде всего невозмутимо серьёзный, важный вид человека, постоянно размышляющего о великих таинствах своего искусства. Персидский врач старается придать себе этот вид даже выбором одежды. В покрое и цвете платья он подражает муллам, носит обыкновенно темные цвета, а голову покрывает, также из подражания духовным лицам, чалмою, которая, оттеняя лицо, оторачивая лоб самою глубокомысленною линиею и надавливая складки лба на нос, держит физиономию в постоянно нахмуренном виде. Для персидских докторов чалма составляет необходимую принадлежность. Чтобы пополнить сходство с муллами, они носят еще в руках чотки и посох; некоторые из них даже принимают арабский титул муллы, который, означая в Персии не только духовное лицо, но и ученого человека вообще, может также принадлежать им, как принадлежит лицам собственно духовного звания. Доктора второстепенные, принимающие пациентов публично, сидят обыкновенно в мечетях вместе с муллами.