Кроме важности вида, много также, действует на персиян вид довольства, окружающего доктора. Всякий персидский доктор непременно спешит собрать побольше денег, чтобы первые плоды трудов употребить поскорее на приличное обзаведение, которое бы давало ему возможность являться к пациентам с видом человека, не обремененного нуждою, но обладающего уже средствами жизни. К доктору, одетому в лохмотья, ходящему пешком от одного пациента к другому, или сидящему в мечети, за неимением собственной порядочной приемной, никогда не будут иметь доверия, как бы он ни был учен, даже если бы в его пользу говорили многочисленный и успешные лечения.
И при основательном знании медицины, персидские доктора не могут обойдтись без шарлатанства; этого требуют самые свойства и взгляд на вещи их пациентов, которые не любят, чтобы с ними обходились просто. Медицина без вычур, без хитрых, затейливых выходок, не внушает им доверия. Если доктор, хорошо понявший причину страданий больного, прямо, откровенно объявить, что болезнь пустая, что вылечить ее ничего не стоит, и потом удачным выбором лекарственных пособий скоро поставит больного на ноги, то выздоровевший конечно будет очень рад этому в глубине души, но славы доктор не приобретет себе никакой. Гораздо более выиграет он в общественном мнении, если все, даже самые пустые болезни, будет объявлять важными, и вместо того, чтобы действовать с чистосердечным желанием доставить страдальцу скорое выздоровление, станет хлопотать только о собственной известности, отзываясь с видом глубокомыслия о разных важных и отдаленных причинах болезни, объявляя болезнь почти неизлечимою, и поддерживая, в глазах других, верность взгляда своего на нее нескончаемым рядом лекарств, внутренних и внешних, недающих больному ни малейшего отдыха. В этом случае одной смелости недостаточно для доктора; ему надо обладать еще огромным запасом хитрости, потому что персидские больные отличаются соединением двух самых невыгодных для доктора качеств: с одной стороны они, как выше сказано, неспособны должным образом оценивать простых, чуждых шарлатанства способов лечения, а с другой чрезвычайно нетерпеливы в болезнях и пристают всегда к докторам, чтобы вылечивали их как можно скорее.
Но нетерпеливость не есть еще единственный недостаток больных персиян. Доктору приходится бороться с унынием, в которое страх смерти повергает персиян при малейшей опасности, и с множеством самых разнообразных капризов. Плохи персидские доктора, но если разбирать по справедливости, то персидские пациенты едва ли не превосходят их в бестолковости.
Страх смерти и неспособность мужественно переносить страдания недуга делают персиян чрезвычайно малодушными к болезни. Ободрать таких пациентов почти нет никакой возможности. Со взрослыми персидские доктора принуждены обходиться совершенно так же, как ваша европейские доктора обходятся с детьми.
Спеша выздороветь, выходя из терпения при всяком страдании, персиянин редко отдает свою особу в рука доктора, с безусловным повиновением всему, что тот ни припишет. Он верит доктору, пользующему его, но верит также и другим докторам, с которыми ему случается видеться; верит хлопотливым друзьям, которые наперерыв стараются присоветовать ему разные средства к исцелению, верит всем старыми и молодым бабам, населяющим его внутренние покои. Лечение персиянина никогда не бывает систематическим лечением, которое бы руководил один известный доктор и более никто. Часто случается, что в желудке больного встречаются и сталкиваются самые противоположные лекарственный снадобья: слабительные, крепительные, рвотные, успокоительные, раздражающие; все это вместе производит в организме такой хаос, что неудивительно, если доктор, после двухнедельного лечения не в состоянии бывает понять, что делается с его пациентом. Встречаются между персиянами такие крепкие субъекты, что даже весь этот винегрет лекарств не в состоянии уморить их. Когда больной встанет с постели и возвратит прежнее здоровье, то, разумеется, всякий, поподчивавший его каким нибудь лекарством, приписывает излечение его себе.
Страсть персиян к так называемому "истихаре", то есть гаданию по чоткам, также не мало мешает свободному действию докторов. Получив какие нибудь медицинские наставления, персиянин не прежде начинает ими пользоваться, как погадав о том, будет ли ему спасительно или нет послушаться доктора. Если четки оправдают данные ему медицинские наставления, то больной повинуется этим наставлениям; если же по чоткам выйдет, что предписанное доктором должно причинить ему вред, то никакая сила, никакие убеждения не заставят его употребить в дело лекарство, найденное по гаданию неблагоприятным. Против святости и непреложности гадания истихаре доктора не смеют спорить и принуждены менять лекарства до тех пор, пока четки не сойдутся с ними во мнении. Мало того, во времени приема лекарства персиянин не всегда бывает согласен с доктором; подле него лежать всегда календарь, в котором означены разные счастливые несчастливые дни и часы; он беспрестанно обращается к этому календарю, и принимает лекарство не в тот день и не в тот час, как доктор ему приказал, а в тот день и в тот час, которые рекомендованы ему с хорошей стороны календарем. Какую бы поспешность в приемах лекарства ни предписывал доктор, все-таки без календаря не обойдется дело. Персиянин даже при страшной опасности, на смертном одре, не отступается от веры в его любимое истихаре и в неопровержимые, по его мнению, предсказания календаря.
Суеверия у персиян едва ли не более, чем у всех других народов. Сама религия мусульманская, которая многие из народных суеверий облекает в форму религиозных убеждений, располагает своих последователей к этой болезни воображения. Вера в разного рода приметы, предсказывающие добро или зло, во влияние на судьбу человека добрых и злых духов, которые могут быть раздражаемы или умилостивляемы разными действиями смертных, сбивает персиянина с толку на каждом шагу, и во время болезни не только не ослабляется, но даже усиливается. Переспорить его веры в приметы ни один доктор и не возьмет на себя, точно так же, как он не возьмется разрушить веру больного в истихаре и календари: доктор покоряется ей беспрекословно, потому что и сам по большей части бывает нечужд суеверия.
Есть, например, пресмешная примета, в которую все персияне чрезвычайно верят. Если человек, приступал к какому нибудь действию, чихнет, то он непременно должен отложить его на несколько времени; в противном же случае, по персидским понятиям, его непременно постигнет какое нибудь несчастие. Если же он чихнет не один раз, а два раза сряду, то это принимается за противоположный признак: это значить, что он непременно и сейчас же должен совершать предпринятое им действие, и что оно послужит ему к добру. Персиянин, чихнувший один раз, когда он приступал к приему лекарства, ни за что не примет его тотчас же, а отложит на несколько времени исполнение докторского предписания; чихнувший же два раза сряду при этом действии, примет лекарство непосредственно, и притом с большим удовольствием и с самыми лестными надеждами на пользу, которую оно должно привести ему.
Много также значит для персиянина вкус предписанного ему лекарства. Если лекарство приятно на вкус, то он принимает его с охотою, и легко соглашается верить в полезность его. Если же ему поднесут какое нибудь аптечное изделие неприятного вкуса, принудить его к принятию его стоить больших трудов. Он капризничает в этом случае, как ребенок; у него тотчас является предчувствие и даже воображаемая уверенность, что пользы-то от подобное гадости нельзя ожидать. Окружающие его постель родственники и прислуга, и преимущественно женская часть семейства, всегда почти соглашаются с этим мнением, и в угождение капризам больного заменяют невкусное лекарство каким нибудь приятным произведением домашней аптеки.
Научные сведения, почерпаемые персидский врачами из книг, так же устарелы, как стара сама медицина на белом свете. Они до сих пор руководятся теми правилами, которые введены были во врачебную науку мудрецами древности, Иппократом и Галеном. Сочинения этих врачей, известных между персиянами под именем Букрата и Джалимуса, суть главные авторитеты персидских докторов. Не можем сказать с достоверностью, в какой степени они знакомы с творениями этих мудрецов и не клевещут ли иногда на них, приписывая им свой собственный взгляд на науку, но ссылаются на них персияне часто, особенно когда им случается jurare in verba magisrti. О позднейших знаменитых врачах и медицинских писателях они не имеют почти никакого понятия. Новейшие книги о медицине переводятся персиянами на отечественный язык их, а сами они подвинуть ее вперед не могут, да никто из них и не посмел бы приняться за нововведения по части медицины, потому что подобная смелость была бы несогласна с их общими понятиями о неприкосновенной святости всего, что было сказано или написано великими авторитетами древности. Коснуться каких бы то ни было вопросов науки, разрешенных уже этими авторитетами, усомниться хоть сколько нибудь в верности их решений, считали между персиянами ужаснейшим святотатством. Если бы кто позволил себе сделать какое нибудь открытие, несогласное с системою Букрата или Джалинуса, то персидские доктора не дали бы даже себе труда исследовать степень полезности или бесполезности его открытий, а просто посмеялись бы над этим. Это-то запрещение делать поправки в книгах учителей и было всегда виною, что медицина, как и все прочие науки на Востоке, постоянно передавались от одного поколения к другому без всяких изменений, без всякого движения вперед. Таким образом, персияне до сих пор стоят на той же степени медицинских сведений, на которых стоял род человеческий во времена глубокой древности.