Бросим же эти пустые вымыслы и попробуем рассудить, какое в самом деле возможно наибольшее число рождений. Если считать по 8 человек детей на каждую женщину, это будет все еще слишком много. Для этого требовалось бы, чтобы каждая женщина с 19 до 35 лет постоянно находилась в положении беременности и кормления грудью. А при этой цифре будет уже только 53 рождения на 1 000 человек в населении не размножающемся и еще меньшее число рождений на 1 000 человек в населении размножающемся. Рассудок видит из этих цифр, что 5 рождений на 100 человек населения -- пропорция, едва ли допускаемая физическим устройством человека. Надобно думать, что она должна быть ниже.
В самом деле она ниже 5 рождений на 100 человек, об этом свидетельствуют статистические данные. Но прежде чем займемся ею, мы должны сделать несколько замечаний для разъяснения себе, что же именно мы ищем?
Мы ищем того, какое наибольшее число рождений можно предположить в обществе, которое пользуется совершенным благосостоянием и в котором опасение за недостаток средств к воспитанию детей, к хорошему содержанию семейства, не удерживает ни одну женщину, ни одного мужчину иметь детей. Но читатель видел из предыдущих глав Милля, что достижение такого благосостояния невозможно между прочим без порядочной цивилизации и без хороших обычаев. Общество, в котором масса невежественна, груба, расположена к насилию, не может пользоваться благосостоянием; величайшее насилие, какое может быть сделано человеку, состоит в его принуждении к тем актам, которые имеют своим результатом рождение детей. Посмотрим же, какое влияние оказывается в этих вещах обычаями и отношениями некоторых обществ -- перечеркнуто }.
Каждому из нас известно, что наш поселянин спешит женить сына, чтобы иметь в хозяйстве даровую работницу. Результат этого -- отдача девушек замуж гораздо раньше, чем захотели бы они подвергаться скучному положению беременности и кормления. Бывают случаи, что девушка слишком долго или навек засиживается незамужней. Но в массе нашего народа эти случаи редкое исключение, действие которого далеко перевешивается влиянием обыкновенного противоположного порядка женской жизни в нашем простонародьи. Если бы женщины не были принуждаемы делаться из резвых детей матерями, эпоха рождения первого ребенка значительно отдалилась бы у большей части наших простолюдинов. Состояние беременности так скучно и тяжело для всех женщин, а роды так тяжелы для очень многих, что рождение первого ребенка опять "а долгое время отнимало бы у очень многих женщин охоту становиться матерями во второй раз, если бы это зависело собственно от них. Потому безошибочно должно сказать, что просто грубость наших нравов и привычка каждого мужчины, отца или брата, потом мужа, распоряжаться женщиной, как ему кажется лучше, имеет своим результатом рождение гораздо большего числа детей, чем стало бы рождаться, если бы обращалось в этом случае больше внимания на чувства женщины. Мы знаем, что теперь во Франции, Англии, многих других обществах произвол мужчины над женщиною и хозяйственный расчет имеют противоположное действие. Расчет удерживает мужчину от женитьбы, и женщины принуждены вести жизнь, оставляющую бездетными многих, которые имели бы детей, если бы жили сообразно собственным чувствам. В таких обществах статистика замечает уменьшение числа рождений. Но это явление недавнее; оно производится только развитием фабричной жизни. 60 и 70 лет тому назад обычаи английской и французской наций были в этом отношении подобны обычаям русского простонародья. Обычаи, сходные с нашими, господствуют до сих пор в большей части Германии, в целой Австрии, в Италии. При этом положении дел, бывшем повсюду в Европе еще в конце прошлого века и остающемся до сих пор в большей половине Европы, число действительных рождений надобно считать не только равняющимся полному числу рождений, какое было бы в совершенно благосостоятельном обществе, но даже превышающем его. У нас и во всей восточной половине остальной Европы число рождений таково, что превышает нормальную силу женщин и результаты естественного их расположения. Женщины тут постоянно жалуются на изнуренность от излишнего числа рождений, становятся матерями прежде, чем требует их природа, продолжают рождать, когда перестает того требовать их природа. Довольно взглянуть на них, чтобы убедиться в этом: они увядают преждевременно -- это факт известный; он производится не одною тяжестью работы, потому что мужчины того же сословия в тех же местах увядают не так рано; сильное влияние тут имеет принужденность женщины становиться матерью большее число раз, чем требует ее организм. Зажиточный русский и восточно-немецкий поселянин в 50 лет еще молодец собою, а жена его в 30 лет уже почти старуха. Эта разница так велика, что нельзя объяснить ее только естественною меньшею долговременностью цветущего возраста у женщины. Сравнив двух женщин одного сословия и одних лет, каждый может понять, отчего одна из них старуха, а другая еще свежа, если спросит, по скольку детей было у той и другой.
Таким образом число действительных рождений в странах, подобных Австрии, Саксонии, восточным провинциям Пруссии, должно превышать норму, соответствующую силам и естественному расположению женщины. Посмотрим же, как велико это число.
Из множества данных, представляемых статистикою, нет ни одной достоверной цифры, которая превышала бы пропорцию 44 рождений на 1000 человек населения (10 рождающихся на 227 жителей). Высшая из достоверных цифр французской статистики за те времена, когда французское общество было подобно нашему, -- 40 рождений на 1 000 человек населения (конец прошлого века). В Пруссии, где до сих пор число рождений превышает естественную норму, мы находим от 40 до 38 рождений на 1 000 жителей. Высшая из всех сколько-нибудь достоверных цифр -- число рождений в Тоскане в 1849 году, -- 100 рождений на 2 282 жителей, или на 10 000 жителей 438 рождений. Но это исключительный случай.
Из этого мы вправе заключить, что в благосостоятельном обществе, где число рождений не уменьшалось бы хозяйственным расчетом (оно нимало не уменьшается им в восточной по~ ловине Западной Европы и еще не уменьшилось в конце прошлого века во Франции), число рождений было бы никак не более 44 на 1 000, а напротив, по всей вероятности, было бы значительно ниже этой цифры; даже цифра 40 рождений на 1 000 жителей превышает естественную силу женщин, достигается только насильственным тяготением чужих расчетов и требований над женщинами. Едва ли можно положить, чтобы без этого тяготения рождалось 35 младенцев на 1 000 человек населения.
Размножение населения производится перевесом числа рождающихся над числом умирающих. После соображений о наибольшем числе рождений, сообразном с силами женского организма, займемся разысканием, какую наименьшую цифру смертей можно предположить рассудительным образом в обществе, которое пользовалось бы полным благосостоянием и не теряло бы ни одного своего члена от нужды.
Только в некоторых новых обществах нужда стала действовать уменьшением числа рождений. В России, восточных провинциях Пруссии и многих других странах Западной Европы она, напротив, искусственно поднимает его до неестественной высоты через расчет домохозяина иметь даровых работниц, а от них и даровых работников. В этих обществах и во французском обществе прошлого века мы находили пропорцию рождающихся выгоднейшую для размножения, чем естественная пропорция. Мы удивим некоторых экономистов, если скажем, что найдутся в статистических таблицах цифры смертности, точно так же более благоприятные для размножения, чем была бы наименьшая величина смертности в целой нации при наивыгоднейших условиях. Такими цифрами смертности не очень давно щеголяла английская статистика. Теперь они процветают в статистических таблицах Соединенных Штатов. Средняя цифра смертности для Соединенных Штатов по седьмому цензу оказывается 1 на 73 человека населения. Хотите знать, как произошла эта цифра? Очень просто. Ни в одном штате не ведутся полные списки умирающих. Чей гроб попался на глаза, того и запишут; а чья смерть не замечена, тот и в счет не идет. От этого некоторые штаты блистают необычайной долговечностью. В Вермонте, например, умирает только 1 человек из 100, а в Уисконсине 1 из 10518. Если по этой пропорции составить таблицы продолжительности жизни, то окажется, что в этих счастливых землях ни один рождающийся младенец не умирает, не достигнув по крайней мере лет 75, а большинство жителей доживает лет до 120. Что ж, оно должно быть так, -- ведь повторяют же эту цифру писатели, повидимому очень серьезные, в книгах очень знаменитых. Но что Вермонт и Уисконсин, -- вот, например, Минессота далеко перещеголяла их: там умирает только один из 202 человек, -- половина жителей непременно должны достигать там 300 лет и число 400-летних стариков должно быть очень велико. Но Орегон отличается еще лучше: там умирает один из 232 человек. Отправимся туда -- наверное доживем до 500 лет.
Мы не говорим, что столь же недостоверны французские, бельгийские или прусские цифры, -- в этих странах и во многих других умирающие вносятся в реестры довольно точным образом. Мы хотим только сказать, что нельзя же без всякой причины, полагаться на всякую цифру, как бы ни была она правдоподобна, и что, например, в Англии смертность по таблицам выходит менее действительной, а в Соединенных Штатах, как мы увидим {Нужно полагать; видели.-- Ред. }, менее всякой действительно возможной цифры. Есть также цифры, хотя и вполне достоверные, но решительно не годящиеся для выводов о целом населении. Известно, например, что смертность между людьми зажиточными меньше, нежели между бедняками. Чтобы приблизительно определить разницу, составили таблицу смертности по отдельным частям Парижа. Оказалось следующее: во втором округе Парижа, где живут исключительно люди богатые, умирает 1 из 71; в первом округе, населенном также людьми очень зажиточными, 1 из 66. Так, но не следовало бы забывать двух обстоятельств. Сильнейшая смертность бывает между младенцами; у зажиточных парижан существует обычай не брать кормилицу к себе в дом, а посылать ребенка к ней в деревню. Таким образом ни в счет жителей, ни в счет умирающих первого и второго округов не попала значительная часть младенцев, родившихся тут. Потам, люди зажиточные имеют прислугу; огромное большинство прислуги люди одинокие и притом молодые. Малютки и старики этих семейств остались в деревне, а между молодыми людьми и людьми средних лет, которые одни перешли в первый и второй округи, смертность натурально очень мала. Этот исключительный состав населения, в котором пропорция младенцев и стариков гораздо меньше, чем в целом населении Франции или Парижа, много содействовал незначительности числа умирающих. Цифры первых двух округов Парижа никак не служат доказательством, что благосостояние может уменьшить в целом населении пропорцию умирающих до 1 на 66 или 71 и что, если в обществе существует смертность большая этой, то весь излишек умирающих принадлежит действию нужды.