Милостивые государи! Да чего тут не знать-то? будто бы изучить вашу теорию так трудно? Можно затрудняться изучением истории, или латинского языка, или немецкой археологии; много труда требует порядочное изучение статистики или ботаники, зоологии или медицины, а ваша политическая экономия -- наука совершенно иного рода: знакомство с двумя, с тремя техническими приемами, знакомство с десятками двумя-тремя терминов, да знание двух-трех коренных ваших формул, -- вот и вся штука. Изучить вашу теорию политической экономии -- да на это требуется меньше времени, чем на то, чтобы выучиться рассказывать знаменитую сказку "про белого быка": сказка бесконечная, очень занимательная, и вся штука в том, чтобы к какому хотите слову прибавляйте все одну и ту же фразу. Так и в господствующей теории ко всякому факту, ко всякому слову надобно только прибавлять: "свобода труда, свобода обмена, безопасность собственности", и не надобно даже разбирать, какую из этих фраз куда лучше приставить: всякая ко всему одинаково идет. Идет-то идет, спора нет, только что из этого выходит? А вот мы станем смотреть. Шутя будет оказываться, что и не совсем то, на чем останавливаются рутинисты политической экономии.
По теории труд должен вытекать из двух побуждений: из потребности организма в деятельности, которая сама по себе уже доставляет ему наслаждение, и из надобности в продукте, который производится трудом. Рутинная теория утверждает, что неудобоисполнимы для массы экономического труда те условия, при которых успешность производства оживлялась бы внутреннею привлекательностью самого труда, и принимает гипотезу, что единственным возбуждением к труду служит лишь надобность в продукте. На время, и на долгое время, мы совершенно оставляем критику этой гипотезы и будем рассматривать дело по принципам господствующей теории.
Она говорит: человек трудится лишь затем, чтобы получить продукт; поэтому необходимо, чтобы труд вознаграждался присвоением продукта; иначе не было бы расчета трудиться и прекратилось бы производство.
Эта основная идея господствующей теории не содержит в себе ничего кроме истины, но еще не обнимает собою всю истину. Положим, однакоже, по требованию господствующей теории, что тут заключена вся истина, и выведем результаты из нее.
Присвоение предмета человеку нужно для успешности труда над производством предмета; таким образом, на какие же предметы распространяется надобность присвоения по самому принципу господствующей теории? На предметы, производимые трудом. Продукт труда должен принадлежать труду. Это так. А что сказать о предметах, производимых или не силами человека или хотя и силами человека, но помимо экономического расчета? Этих предметов не касается принцип присвоения по самой теории, нами рассматриваемой. Может быть, они не должны принадлежать присвоению? Этого мы не знаем.
В цивилизованном обществе мало остается предметов, которых не коснулся бы труд. Но не всех предметов касается он в одинаковой степени. В одинаковой ли степени может назваться продуктом труда пшеница и земля, на которой выросла пшеница, лодка, плавающая по реке, дерево, из которого строится лодка, и река, по которой оно плавает? Если вам угодно, можете очень подробно разъяснять, что и к земле и к реке был приложен труд: земля расчищена, удобрена, снабжена дорогами и т. д. -- история известная; да и сама река тоже расчищена, снабжена пристанями и т. д. -- песня тоже известная. Но, принимая все такие замечания во всей их силе, мы все-таки спрашиваем, в одинаковой ли степени продукты труда -- река и лодка, земля и пшеница? Если же не в одинаковой, то, значит, не одинакова должна быть и степень присвоения, которая вносится в предмет трудом.
Взглянем на дело с другой стороны. Присвоение происходит из труда. Кто же то лицо, которому присвояется предмет трудом, вложенным в предмет? Конечно, то лицо, которое трудилось над предметом. В некоторых случаях определить принадлежность предмета известному лицу кажется по этому правилу очень легко; например, взял человек кусок глины, никому не нужный, не обращавший на себя еще ничьего труда, и сделал из него посуду или кирпич. Ничей труд кроме труда этого человека тут не участвовал, следовательно, ничье право не встречается тут с его правом на принадлежность продукта.
Гораздо многосложнее, но только многосложнее, а не проблематичнее, обыкновенные случаи производства очень многих предметов, когда материал проходит через руки целого ряда производителей. Рудокоп добыл руду; железнозаводчик превратил руду в железо; кузнец сделал из железа плуг; пахарь посредством этого плуга и других орудий размножил известное количество пшеницы, получив урожая в пять раз больше посева, на продукт всего этого ряда трудов каждый из трудящихся имеет долю права, соразмерную количеству его труда.
Но в этом же самом процессе может встретиться обстоятельство совершенно иного рода. Что если подойдет к рудокопу человек, учившийся механике, и объяснит ему выгодность изменить прежний процесс добывания руды. От этого разговора, не стоившего ученому никакого труда или по крайней мере никакого труда, прямо посвященного рудокопу, труд рудокопа пойдет вдвое успешнее. На каком же основании определить теперь расчет между рудокопом и ученым? Ученый нисколько не трудился для рудокопа, стало быть, не имеет права ни на малейшую долю из его продукта? Явная нелепость: как же не дать никакой доли из продукта человеку, благодаря которому продукт удвоился? -- Хорошо, рассудим иначе: благодаря ученому, каждый пуд руды заменился двумя пудами; стало быть, из каждых двух пудов руды один должен принадлежать ученому? Опять явная нелепость. Каким же это образом или за ничтожную долю труда или без всякого труда над продуктом ученый будет получать из продукта такую же долю, какую получает рудокоп за употребление всех своих сил на добывание руды?
Точно такой же случай может повториться и в деле железнозаводчика и в деле хлебопашца. Принцип присвоения в господствующей теории не дает нормы для распределения продукта между человеком, совершенствующим производительные процессы, и человеком, который исполняет эти процессы.