"В одном из йоркширских приходов работники вот уже 9 месяцев имеют работу только по два дня в неделю".-- Это машины.
"В Джестоне две фабрики, стоившие 60 тыс. фунтов, проданы за 26 тыс. фунтов". -- Они производили больше, чем могли сбыть. Это машины!
В заключение журналист замечает: "С 1836 года хлопчатобумажная промышленность становится хуже".
Экономисты любят успокоивать свой ум картинами общественного благосостояния, -- это главный признак, по которому узнаются они и по которому они ценят друг друга. Но все-таки есть между ними люди желчных мыслей, вечно готовые рассказам о возрастающем благоденствии противопоставлять доказательства упорной нищеты.
Теодор Фикс8 в декабре 1844 г. давал такую характеристику общего положения дел:
"Продовольствие народов уже не подвержено ужасным нарушениям от неурожайных годов, столь часто производивших голод до самого XIX века. Разнообразие посевов и земледельческие улучшения почти совершенно победили эту язву {Philosophie de la Misère была издана в 1846 году; если бы автор писал теперь, он заметил бы, что Фикс слишком похвалил прогресс и в этом отношении: страшный голод, поразивший в 1847 году Англию и Францию, доказал, что даже эти передовые страны не слишком еще далеко ушли от экономической неразвитости, обеспечивающей продовольствие от неурожая.}. В 1791 году общее производство хлеба во Франции считали в 47 млн. гектолитров; за вычетом посева, это давало 1 гектолитр 65 центилитров (0,785 четверти) на человека. В 1840 году это производство считается в 70 млн. гектолитров и на человека приходится 1 гектолитр 82 центилитра (0,867 четверти). Фабричные изделия возросли в пропорциях по крайней мере столь же сильных, как и питательные вещества; и можно сказать, что масса тканей более чем удвоилась, быть может, более чем утроилась в последние 50 лет. Улучшение технических способов производства привело к этому результату. С начала нынешнего века средняя жизнь возросла двумя или тремя годами, -- это верный признак того, что увеличилось благосостояние или, выражаясь иначе, уменьшилась нищета {Тот факт, что средняя продолжительность жизни возрастает, приводится в доказательство уменьшения нищеты. Но без точного исследования частных цифр, из которых слагается эта средняя цифра, ровно ничего еще нельзя выводить из нее. Низкая цифра среднего продолжения жизни в известней стране зависит главным образом от многочисленности умирающих младенцев. Представим себе, например, что в известном обществе умерло в известном году 20 человек, из которых 5 имели по 1 году, 10 по 40 лет и остальные 5 по 67 лет. По этим цифрам средняя продолжительность жизни оказывается 37 лет (5X1=5; 10X40=400; 5X67-335; 5+400+335-740; 740:20=37).
Представим теперь себе, что в другом обществе умерло тоже 20 человек, из которых 10 имели возраст 1 год, 5 по 50 лет и остальные 5 по 76 лет. Соедняя продолжительность жизни в этом обществе оказывается только 32 года (10X1-10; 5X50=250; 5X76=380; 10+250+380=640; 640:20=32). Если мы сравним только последние общие выводы, можно вывести заключение, что в первом обществе больше благоденствия, нежели во втором. Но когда мы вникнем в частные цифры, из которых составляются общие выводы, мы увидим, что дело еще вовсе не решено, что, напротив, скорее можно предположить большую степень благосостояния во втором обществе, хотя цифра общего вывода в нем меньше. Действительно, мы видим, что люди, перешедши детский возраст, живут во втором обществе дольше, нежели в первом, следовательно, надобно полагать, что их жизнь не столь изнуряется лишениями, как жизнь взрослых людей в первом обществе. Средняя продолжительность жизни во втором обществе выходит меньше оттого, что число умирающих младенцев составляет в нем большую <долю> из всего числа умирающих, нежели в первом обществе. Теперь надобно еще исследовать, отчего же во втором обществе умирает младенцев больше, нежели в первом. Это может происходить от причин очень различных, кроме недостаточности благосостояния у их родителей. Например: если в этом обществе мужья бьют жен, то само собою разумеется, что и отцы и матери бьют малюток; {быть суровым одинаково может и человек зажиточный и человек бедный -- зачеркнуто}; очень может быть, что во втором обществе значительное число младенцев умирает просто от суровости общественных привычек, а не от недостатка пищи у родителей. Может также быть, что во втором обществе господствуют более нелепые понятия о детской гигиене, нежели в первом; например, родители, может быть, полагают во втором обществе, что можно пичкать младенца и кашей или щами, а в первом обществе кормят детей несколько рассудительнее. Наконец может быть, что по грубости семейных нравов даже зажиточный муж, или свекор не дает матери, кормящей грудью ребенка, увольнения от таких работ, при которых она должна надолго покидать младенца или от которых портится ее молоко. Все это надобно исследовать, прежде чем можно будет нам сказать, что большая смертность младенцев во втором обществе зависит именно от большей бедности, а не от других причин. Все эти обстоятельства остаются до сих пор не исследованы. Теперь обратимся к вопросу, отчего происходит меньшая смертность младенцев в первом обществе. Мы видели уже, что она может происходить не от большей степени благосостояния, а просто от меньшей грубости семейных нравов или от меньшей нелепости в обращении с младенцем. Но если бы даже она происходила именно от большей благо-состоятельности родителей, все-таки без точнейших исследований еще нельзя решить, служит ли это признаком большей благосостоятельности целого общества. Можно представить себе такой случай. Положим, что во втором обществе у половины членов есть порядочный достаток, а другая половина живет в нужде, но все еще не в совершенной нужде, не в такой, чтобы образовалась привычка безбрачия в этой половине. Эта бедная половина общества, ведя семейную жизнь, будет иметь детей столько же, как зажиточная половина, но от нужды будет очень много умирать младенцев из детей этой бедной половины. Теперь представим себе, что в первом обществе бедная половина населения еще несравненно беднее, чем во втором обществе, так что совершенно отстала от семейной жизни. В таком случае женщины этой бедной половины или вовсе не имеют детей, когда сохраняют скромность, или, отдаваясь разврату, имеют очень мало детей. Таким образом, дети в первом обществе, где смертность младенцев меньше, почти все принадлежат только зажиточной половине общества, а в том обществе, где смертность больше, она просто происходит оттого, что бедная половина общества не впала еще в такую нищету, чтобы потерять привычку к семейной жизни. Если читатель еще не слишком утомлен цифрами, он яснее представит себе влияние такого положения, просмотрев следующий пример. Мы берем наши прежние два общества, из которых в одном умирает 10 младенцев, в другом 5. Мы спрашиваем теперь, каким образом происходит этот феномен, и находим, что он может происходить следующим образом. Положим, что у людей зажиточных из 10 младенцев умирает только 2. Положим, что у людей бедных из 10 младенцев умирает 5. Положим теперь, что есть у нас два общества, состоящие каждое из 1 000 человек. Положим, что в сословиях, ведущих семейную жизнь, бывает в год 1 рождающийся на 20 человек общего их числа. Положим, что у сословий, не ведущих семейной жизни, бывает только 1 рождающийся на 100. Теперь положим, что в каждом обществе по 500 человек зажиточных, и по 500 человек бедных, но только в одном обществе бедность бедной половины еще сносна и не мешает существованию семейной жизни, а в другом бедная половина дошла до такой нищеты, что отказалась от семейной жизни. Тогда мы будем иметь:
В обществе, где бедная половина еще не дошла до полной нищеты и сохраняет семейную жизнь, в этой бедной половине на 500 человек рождается 25 младенцев; из них по пропорции 6 умирающих из 10 рождающихся умирает 15 человек. В зажиточной половине на 500 родится также 25 человек младенцев и из них, по пропорции 2 умирающих на 10, умирает 5 человек. В целом обществе на 1 000 человек родится 50 младенцев и из них умирают во младенчестве 20, а достигают зрелых лет 30. Общая пропорция умирающих 40 процентов.
В другом обществе, где бедная половина дошла уже до полной нищеты и отреклась от семейной жизни, в этой бедной половине на 500 человек родится только 5 младенцев и из них умирает только три. В достаточной половине этого общества число рождающихся и умирающих младенцев то же, как в прежнем обществе: родится 25, из них умирает 5. В целом обществе родится на 1 000 человек только 30 младенцев, а умирает из них только 8, остаются живы 22. Пропорция умирающих младенцев к рождающимся 21 процентов,
В этом случае ясно, что меньшее число умирающих младенцев вовсе не свидетельствует о большем благосостоянии общества. Напротив, именно от чрезмерной бедности одной половины общества происходит тот феномен, что число умирающих младенцев по общей сложности всех сословий оказывается меньше.