Мы представили гипотетический случай, в котором возрастание средней продолжительности жизни происходило бы от увеличения бедности известной части общества. Действительно ли находится какая-нибудь европейская страна в подобном положении, это вопрос, требующий точных исследований, которые до сих пор еще не сделаны. Но должно сказать, что есть сильные признаки соответственности нынешнего положения передовых европейских стран с условиями предполагаемого нами случая. Во-первых, известно, что число рождающихся пропорционально числу населения в них уменьшается точно так же, как в нашем гипотетическом случае. Во-вторых, известно, что фабричные рабочие, да и вообще всякие рабочие больших городов Западной Европы, все больше и больше отстают от семейной жизни. Оба эти признака, совершенно соответствующие условиям нашей гипотезы, возбуждают сильное расположение думать, что есть в западно-европейских обществах та самая причина возрастания продолжительности средней жизни, которая излагается нашим гипотетическим случаем. Если бы этих признаков совершенно не было, тогда возрастание средней жизни ровно ничего еще не свидетельствовало бы о возрастании и уменьшении благосостояния в рабочем классе без точного исследования причин, которыми производится это возрастание средней цифры жизни. Но теперь, имея эти два признака (уменьшение пропорции рождающихся и развитие бессемейной жизни), мы должны сказать, что правдоподобнее всего будет считать возрастание средней жизни феноменом, развивающимся в западно-европейских обществах просто от возрастания нищеты в рабочем классе, пока точными исследованиями не будет придана математическая достоверность этому правдоподобию или не будет раскрыта его ошибочность.}.
"В течение 20 лет цифра, доставляемая косвенными налогами во Франции, без всякого возвышения налогов, возросла с 540 млн. до 720, -- это симптом прогресса в бюджете доходов, но еще более симптом экономического прогресса в обществе.
"1 января 1844 в сберегательных кассах было 35172 миллион; из этого числа в парижских сберегательных кассах было 105 миллионов. А между тем сберегательные кассы стали развиваться только 12 лет тому назад, и надобно заметить, что эти 3517г миллион не составляют всей массы реализированных сбережений, потому что эти капиталы получают и другое употребление. В 1843 году из 320 000 работников и 80 000 домашних служителей и служанок Парижа 90 000 работников положили в сберегательные кассы 2 547 000 франков, а 34 0ÛÛ служителей 1 268 000 франков".
Все эти факты совершенно справедливы, и заключение в пользу машин, из них выводимое, совершенно верно: действительно, машины дают сильное развитие общему благосостоянию. Но факты, которые мы приведем теперь, не менее достоверны, и заключение, которое мы выведем из них против машин, будет не менее справедливо: они служат непрерывной причиной павперизма. Я ссылаюсь на цифры самого Фикса.
Из 320 000 работников и 80 000 слуг, находящихся в Париже, 230 000 работников и 46 000 слуг, всего 276 000 человек, не имеют ничего в сберегательных кассах. Кто отважится утверждать, что эти 276 000 человек -- расточители, по собственной воле подвергающиеся нищете? Но как бы то ни было, надобно из этих цифр заключить, что из всей массы людей, живущих своим трудом, три четверти или люди нерасчетливые, ленивые и развратные, потому что они не кладут денег в сберегательные кассы, или что они по нищете не могут ничего сберегать. То или другое заключение неизбежно. Но здравый смысл не позволяет винить рабочий класс в целой массе его; потому надобно сложить вину на экономическое устройство. Как Фикс не видел, что его цифры сами изобличают себя?
Надеются, что со временем все или почти все работники будут класть деньги в сберегательные кассы. Не дожидаясь будущего, мы можем теперь же проверить, основательна ли такая надежда. По свидетельству Ве, мэра пятого Парижского округа, "число неимущих хозяйств, записанных в Парижском бюро благотворительности, простирается до 30 000; это составляет 65 000 человек". В начале 1846 их было 88 474, А сколько бедных, не внесенных в эти списки? Наверное, не меньше. Итак, мы имеем в Париже 180 000 человек в нищете. А сколько еще живет в нужде? Наверное, столько же. Итак, в Париже 360 000 человек нуждающихся.
"Говорят об увеличении количества пшеницы на каждого человека! -- восклицает другой экономист Луи Леклер9. Но разве нет во Франции огромных округов, население которых не ест хлеба, а питается исключительно маисом или каштанами". Леклер указывает факт -- мы объясним его. Население возрастает преимущественно в больших городах, то есть в пунктах, где потребляется наибольшее количество пшеницы; из этого видно, что среднее количество, приходящееся на человека, могло возрасти без улучшения общего положения.
"Говорят, -- продолжает Леклер, -- о возрастании потребления. Напрасно стали бы мы говорить, что парижские продавцы не подделывают съестные припасы: подделка эта существует. В Париже, в столице страны самых лучших вин, народ пьет какую-то поддельную гадость противного вкуса и запаха".
То, что говорится тут об частном случае, о вине, можно сказать о неудобствах, приносимых машинами всем предметам потребления. Везде та же система вычитания: каким бы то ни было способом нужно сокращать издержки производства для того, чтобы, во-первых, выгодно выдержать соперничество против производителей более счастливых или богатых; во-вторых, изготовить товары посредством тех бесчисленных нуждающихся покупщиков, у которых недостает денег купить ничего хорошего. Виноградное вино, производимое неподдельным образом, слишком дорого для массы потребителей; оно могло бы остаться в погребах торговцев. Виноторговец избегает этого затруднения: он не может делать машинами виноград и придумывает другие способы делать вино доступным по цене каждому.
Говорят об увеличении средней жизни; я признаю справедливость этой цифры, но прибавляю, что анализ, из которого она выведена, ошибочен. Предположим население в 10 миллионов человек. Если по какой-нибудь причине средняя жизнь возрастет пятью годами для 1 000 000 в "том обществе, а в 9 остальных миллионах смертность продолжает свирепствовать попрежнему, то, распределив увеличение по всему числу, мы найдем, что средняя жизнь увеличилась для каждого на полгода. О средней жизни, которая выставляется признаком общего благоденствия, надобно сказать то же, что о средней образованности: уровень знаний постоянно возвышается, но это не мешает быть теперь во Франции такому же числу варваров, как во времена Франциска I. Шарлатаны, спекулировавшие железными дорогами, много накричали о важности локомотива для распространения идей: экономисты, всегда готовые повторять пошлости, повторили и эту. Да разве идеям нужны локомотивы, чтобы расходиться по обществу? Но что же мешает идеям расходиться из Института в узкие и жалкие улицы предместий Сент-Антуанского и Сен-Марсельского, где живет эта толпа, скудная мыслями еще более, нежели хлебом? Отчего же между двумя людьми, которые оба живут в Париже, разница по образованности теперь втрое больше, чем в XIV веке, несмотря на омнибусы и на городскую почту?