Из этого видно, какое значение может иметь то, если землевладелец получает какое-либо вознаграждение за освобождаемых крестьян и отходящую к ним землю. Это не есть вознаграждение в точном смысле слова. Вознаграждать его не за что, потому что он в результате не теряет, а выигрывает; выкуп, насколько он требуется собственно экономическими соображениями, имеет смысл только как временное пособие, даваемое на поддержку землевладельца при заведении хозяйства с вольнонаемным трудом, или как страховая премия, выдаваемая ему вперед на тот случай, если понадобится ему продать оставшуюся у него землю раньше того недолгого срока, когда цена этой оставшейся у него части будет больше цены, какую имело все поместье при крепостном праве.
Если же выкуп превышает эту меру пособия и страховой премии, то он уже не есть вознаграждение, требуемое экономическими расчетами, а должен быть назван наградою, вроде того как даются чины, ордена и аренды.
Мы находим, что освобождение невольников всегда выгодно для владельцев при обоих тех видах пользования невольничеством, которые могут быть названы соответствующими понятию невольничества, -- при содержании невольников в домашней прислуге или на производительной работе. Но есть третий способ извлечения выгоды из невольников -- взимание с них владельцем подати с предоставлением им разрешения приобретать средства к уплате этой подати и к собственному существованию, как они хотят сами. Например, невольник отпускается в город или по деревням отыскивать себе работу или промысел по добровольному найму у постороннего хозяина или заниматься каким-нибудь делом на свой собственный счет как самостоятельный хозяин; за это он платит владельцу известные деньги. По юридическому определению невольник в этом случае продолжает оставаться невольником; но экономическая сущность дела тут уже не имеет сходства с подлинным невольничеством.
Действительно, экономическое отношение владельца к невольнику точно таково же, как отношение к домашнему животному: хозяин извлекает пользу из работы лошадей или невольников, но сам содержит их. Можно спрашивать, существует ли соразмерность между его расходами на их содержание и получаемою от их работы выручкою; можно порицать хозяина, если оказывается, что, получая хорошую выручку от своих лошадей или невольников, он содержит их скудно. Можно также спрашивать, до какой степени прилично обществу терпеть, чтобы люди были удерживаемы в таком положении, как домашние животные. Но каков бы ни был наш взгляд на эти вопросы, все-таки надобно согласиться, что эти факты принадлежат частному праву, сфере привилегий, могущих быть присвоенными частным лицам, и власть господина является тут следствием его хозяйственного управления имуществом.
Но совершенно иное дело в том третьем случае, к рассмотрению которого мы перешли. Плата, получаемая господином от невольника, работающего у постороннего хозяина или на свой счет или содержащегося не на счет господина, -- плата, требуем мая господином с такого невольника, никак уже не может быть названа выручкой за содержание невольника. Она уже составляет налог, совершенно сходный с патентною пошлиною, с гильдейскою пошлиною и чисто принадлежит сфере политической или общественной власти. Господин тут уже не остается частным лицом, извлекающим доход из своего частного хозяйства, а является государем, взимающим подать с подданного за предоставление подданному известных прав. Если, например, невольник живет где-нибудь не у своего господина и занимается каким-нибудь ремеслом, а господин берет с него деньги собственно за то, что дозволяет ему жить на свободе и заниматься этим ремеслом, то господин делает совершенно то же, что делает государственная власть, берущая известные деньги с купца за дозволение ему иметь лавку или гостиницу в известном городе или селе. Следовательно, тут является уже совершенно новый вопрос, не применявшийся к двум предыдущим случаям: до какой степени могут подданные государства быть сами государями над некоторыми другими подданными того же государства? До какой степени может державная власть быть допускаема в частном лице, признаваемом законом за частное лицо, не имеющее державной власти? Этот случай совершенно таков же, как история Ермака, получившего фактическую власть над Сибирью. Сам Ермак сознавал, что он не имеет никакого права считать себя государем людей, фактическая власть над которыми досталась в его руки, и поспешил передать эту власть царю, подданным которого был. При этом царь мог найти возможным, а Ермак мог желать, чтобы за отказ Ермака от государской власти, никак не долженствовавшей принадлежать ему, была дана от государства какая-нибудь награда, может быть и очень богатая. Но ни царю, ни Ермаку, никому в России не приходило на мысль определять величину вознаграждения по такому экономическому расчету: если бы Ермак оставался государем людей, фактическую власть над которыми имел, то государственный бюджет Ермака, составляющийся из податей и налогов, простирался бы положим до 100 тысяч рублей в год; итак, государство должно обеспечить 100 тысяч рублей дохода Ермаку за прекращение его власти собирать налоги в свою пользу.
Из этого следует, что если прекращение тех доходов от невольников, которые получаются владельцем не как выручка за содержание невольников, а как подать с невольников, содержащихся на свой счет, то есть получаются владельцем не как частным человеком, а как государем, -- если прекращение таких доходов и составляет потерю для бывшего владельца, то вознаграждение за эту потерю нисколько не вытекает из экономических оснований, хотя и может быть даваемо по политическим или другим соображениям. Государственная власть не такой предмет, который оценивается на деньги; ее приобретение или потеря не могут считаться предметами покупки или продажи. А чего нельзя продавать, за то нельзя и вознаграждать деньгами.
Но потеря права облагать людей по своему произволу податью в свою собственную пользу без всяких обязанностей относительно этих людей составляет во всяком случае убыток. Таким образом освобождение невольников без выкупа всегда убыточно для владельцев, извлекающих доходы из невольников, которые живут самостоятельным трудом и содержатся на свой счет. Будут ли такие владельцы иметь выигрыш или проигрыш, если за освобождаемых невольников дается им по каким-нибудь не признаваемым экономическою теориею соображениям денежная сумма, равная продажной цене освобождаемых невольников? Это зависит от того, будет ли ценность труда возвышаться или понижаться сравнительно с процентами. Положим, например, что невольники, содержащиеся на свой счет, платили владельцу 500 р. и ценность невольников определена по существующей в это время величине процентов, которая была равна 5 на 100. Сумма выкупа будет найдена капитализацией) дохода из 5%, и владелец должен получить 10000 р. Положим, что наемная плата остается прежняя; это значит, что владелец при сохранении невольничества мог бы брать с невольников попрежнему 500 р. Но сколько он будет получать с выданной ему суммы? Если проценты упадут до 4, он станет получать только 400 р. и будет в проигрыше; если проценты поднимутся до 6, он будет получать 600 р. и останется в выигрыше. Точно такие же разницы происходят и от изменения в наемной плате. Если она возвышается, а проценты поднимаются не так много или падают, освобождение оказывается невыгодно, а в противном случае выгодно для бывшего владельца.
Мы {видели из примечания 41 -- зачеркнуто} сказали, что в Соединенных Штатах освобождение невольников даже без всякого выкупа было бы очень выгодно плантаторам. Но они не хотели слышать даже об освобождении с выкупом и теперь ведут очень тяжелую войну, чтобы отклонить от себя эту опасность. Как объяснить такую нерасчетливость? Дело в том, что если денежная выгода и составляет коренной мотив человеческих действий, то корыстолюбие переделывает все понятия и привычки человека сообразно своему влечению, и очень часто эти искаженные понятия получают над умом человека такую силу, что затемняют для него самый расчет денежной выгоды. Наприм., добывание денег военным грабежом далеко не такой выгодный способ обогащения для нации, как производительный труд. Это доказано до несомненности. А между тем алчность отнимает у всех дикарей и очень часто у цивилизованных наций способность сделать это простое соображение. Тут же замешиваются другие страсти, которые коренным образом происходят также из своекорыстия, но в которых оно принимает такие формы, что часто уже вовсе забывает о своей основной форме -- денежном расчете. Наприм., власть привлекательна человеку главным образом как возможность приобретения материальных выгод. Но властолюбие часто развивается до того, что входит в противоречие с денежным расчетом. Точно так же тщеславие основано коренным образом на властолюбии и на желании ослепить людей для выманивания у них денег (богатому человеку больше доверяют в денежных делах, стало быть выказывать богатство -- хороший способ обогатиться). Но часто тщеславие развивается до того, что человек жертвует действительною властью для блеска призрачною властью или разоряется на похвальбу богатством. Владение невольниками так льстит властолюбию, чванству и всяким тщеславным страстям, что очень часто ослепляет людей насчет их действительных денежных выгод. Людям кажется, что быть господами с посредственным состоянием лучше, чем перейти в разряд обыкновенных людей, хотя бы и более богатых. Рабовладелец очень часто не соглашается освободить невольников по тем же причинам, по которым канцелярские чиновники лучше остаются на службе в крайней бедности, не соглашаясь, что выгоднее было бы им становиться мастеровыми или хлебопашцами: это, видите ли, унизительно.
Едва ли надобно объяснять, что эти бесчисленные примеры пренебрежения денежными выгодами для разных предрассудков властолюбия, тщеславия и т. д. нимало не опровергают основной идеи политической экономии, что главным и единственным серьезным двигателем житейских дел служит интерес: если эти предрассудки противоречат здравому расчету материальной выгоды, то все-таки они вытекают в сущности из того же стремления к выгоде и противоречат ей только потому, что неверен был или стал тот расчет выгоды, который довел людей до этих понятий или привычек. Это все равно, что человек лечится -- как <будто> из желания быть здоровым, но часто он портит леченьем свое здоровье, и есть множество лекарств и лечебных приемов, вредных для здоровья.
42. Милль без надлежащей критики повторяет здесь ошибочное мнение, распространенное вест-индскими плантаторами {озлобленными -- зачеркнуто }. Оно совершенно опровергнуто статьей "Westminster Review", перевод которой был помещен В. А. Обручевым в "Современнике" (1860 г., No II) под заглавием "Леность грубого простонародия"41. В конце главы я помещаю извлечение из этой статьи. Предмет заслуживает внимания, потому <что> фальшивое представление результатов освобождения на Вест-Индских островах служит одним из главных аргументов людям, защищающим разные формы зависимости рабочего класса, каковы почти все политико-экономы господствующей школы.