Какими же силами и обстоятельствами будет произведена перемена понятий и обычаев, нужная для того, чтобы не рождалось на свет лишних людей, которым нет порядочного места на земле? Милль, повидимому, тут ждет очень многого от прекращения суеверных возбуждений к ранней женитьбе, от того, что возникнет общественное презрение к людям, женящимся без средств к воспитанию детей, и так далее. Вот здесь-то и выказывается жалкое, малодушное притворство в самих последователях Мальтуса. Будто дело идет о женитьбе или о каких-нибудь формах сожительства, освящаемых религиозным или гражданским законом. Вовсе нет. Дети точно так же рождаются и без всяких законных форм сожительства. Единственная реальная разница, сколько-нибудь относящаяся к делу, разбираемому Мальтусом, состоит только в том, что смертность между незаконнорожденными младенцами больше, чем между законнорожденными. Но ведь не на то, конечно, возлагал свои надежды Мальтус, что, когда при замедлении браков и уменьшении размеров законного сожительства в обществе, уменьшится пропорция законных детей и соразмерно тому возрастет пропорция незаконнорожденных, то размножение будет задерживаться чрезмерной смертностью незаконнорожденных младенцев. Нет, наивный идиллист именно о том и хлопотал, чтобы не было чрезмерной смертности. Он воображал, что замедление женитьбы и тому подобные меры "предусмотрительности" мужчин уменьшат число законнорожденных детей без увеличения числа незаконнорожденных. Эта забавная мечта так и осталась бы только забавною, если бы не переходила на практике в тупое жестокосердие по общему свойству всяких идиллических мечтаний порождать самые тяжелые жестокости на практике.
Бессилие общественного порицания или негодования, или презрения к людям, которые рождают детей без формально признанного за ними обществом права на то, совершенно ясно обнаруживается жизнью тога самого класса людей, о котором упоминает Ми л ль. Римско-католическое духовенство безбрачно. Патер, нарушающий эту сторону (своего обета, подвергается сильнейшему общественному порицанию, какое только может существовать по отношению к подобным делам. Кому же неизвестно, как живет огромное большинство римско-католического духовенства?
Несколькими страницами дальше Милль сам указывает элемент, от развития которого надобно ждать перемены в количестве рождающихся. Но те средства и надежды, о которых он говорит в настоящем месте, совершенно фантастичны.
53<57>. Вот это обстоятельство, о котором так мало говорит господствующая теория, имеет действительно большую важность. Нельзя ждать какого-нибудь успеха в деле, пока те классы, под влиянием которых образуются понятия и обычаи народа, имеют выгоду, противоположную желаемому нами делу. Чрезмерное размножение рабочего класса, то есть массы населения, вредно только самой массе населения, но оно выгодно всем сословиям, выделившимся из массы. А при глубоком невежестве массы все понятия народа создаются выделившимися из нее классами, потому пока существует антагонизм интересов между наемным работником, которому была бы выгодна высокость наемной платы, и нанимателем труда, которому выгодна низость ее, и пока масса не приобретет умственной самостоятельности, нельзя ожидать даже и того, чтобы уничтожились в народе понятия, благоприятные чрезмерному размножению. Но чтобы возникли понятия и обычаи, которыми действительно отстранилось бы излишнее размножение, для этого мало, чтобы исчезли благоприятствующие ему предрассудки, мало и того, чтобы оно порицалось общественным мнением,--нужно то, чтобы непосредственное чувство лиц, от которых зависит это дело, решало его, не стесняясь предубеждениями. Ниже, как мы сказали, у самого Милля указывается это решение вопроса.
54<58>. Едва ли можно замечать, что мнение Милля о разделении общинных земель на наследственные участки связано с его общей решимостью рассуждать об общественных вопросах на основаниях нынешних принципов экономического устройства; поэтому он, как мы видели, отказывается подавать голос в споре о том, действительно ли нынешние принципы экономического быта соответствуют требованиям прогресса. Наш взгляд на это дело уже изложен в примечаниях к первым двум главам второй книги его трактата51.
55<59>. Само собой разумеется, что этот взгляд справедлив, как выражение общего принципа, которого следует по возможности держаться; но бывают исключительные случаи, в которых Миллю нельзя сильно винить людей, или можно даже и вовсе оправдывать их за то, что под влиянием слишком тяжелых обстоятельств они отступают от какого-нибудь принципа. Так например, когда весь общественный быт, если не на словах, то на деле имеет кастовое устройство, то удивительно ли, что отдельная каста заботится о сохранении своих преимуществ, пока нет близкой надежды на то, что вообще уничтожатся отдельные преимущества других каст. Отказываясь от своих привилегий, пока все общество основано на привилегиях, члены этой касты только сделались бы париями и потерпели бы урон, не доставив никому пользы своим самопожертвованием. Другое дело -- забота об отменен и и всякого кастового устройства; тут вся масса выигрывает, выигрывает даже большинство членов привилегированных классов. Стремление к общей отмене всяких привилегий основывается на расчете экономической выгоды, а что касается до самопожертвования, то никто не должен ждать его от кого бы то ни было. Политическая экономия достаточно разъяснила ту истину, что реформы могут быть производимы только теми классами, для которых они выгодны. Поэтому и уничтожение замкнутости высших слоев работнического сословия может быть произведено только настоятельным требованием низших слоев массы, которым невыгодна эта замкнутость, а не идиллическим самопожертвованием замкнутых слоев.
56<60>. В примечаниях к первой книге Милля мы уже имели случай рассматривать, может ли, по существу дела, вознаграждением за воздержность или за отсрочку потребления считаться какое-нибудь возрастание сбереженного продукта52. Мы находили там, что такое вознаграждение никак не соответствует сущности дела, которое единственным вознаграждением себе должно иметь натуральный свой результат, -- именно то, что продукт остался цел, сохранился для потребления в такое время, когда потребление будет нужно владельцу продукта. Рассматривая этот вопрос подробнее, мы видим, что по отношению к натуральному результату сбережения продукты разделяются на три разряда. Одни, как напр. хлеб, более или менее подвергаются порче с течением времени; другие, как напр., драгоценные металлы, остаются совершенно целы, не портясь, но и не улучшаясь; третьи, наконец, как некоторые сорты вин, улучшаются от сбережения. Но и второй, и третий разряд продуктов не имеют существенной важности в экономическом быте страны: почти вся масса потребления и все производство страны основывается на предметах первого разряда, портящихся от долговременного сохранения. Посмотрим же, что теперь надобно думать по сущности дела о вознаграждении владельца таких предметов за то, что он, не имея охоты или средств сам обращать их на производительное потребление, отдаст их взаймы другим.
Мы знаем, что сущность экономических феноменов раскрывается через {приведение их в простейший вид -- зачеркнуто } разбор {самых простых случаев каждого ф<еномена> -- зачеркнуто } самой простой формы каждого феномена. Предположим теперь самый простой случай экономического быта, -- одну хозяйственную единицу, отделенную от всяких связей с другими. Пусть это хозяйство производит 150 четвертей пшеницы и требует из них 50 четвертей для своего годичного продовольствия и для засева полей на следующий год. Как оно может распорядиться с своим продуктом?
Во-первых, хозяин может бросить в реку весь свой хлеб. В таком случае хозяйство <охозяин?!> на другой же день подвергнется голоду и не будет иметь возможности восстановить свои средства к жизни новым посевом. Таким образом за сбережение части хлеба, нужной на продовольствие хозяйства и на засев полей, вознаграждением служит то, что хозяин с своим семейством не подвергается голоду до новой жатвы и имеет возможность получить новым трудом новую жатву.
Предположим теперь, что благоразумие хозяина идет дальше: он не только не уничтожает 50 четвертей без нужды ему для собственного продовольствия и для нового посева, но сберегает и остальные 100 четвертей, без которых мог бы обойтись. Чем вознаграждается он за это? Сто четвертей, сберегаемых в течение года, несколько портится; положим, что убыль эта равняется пяти четвертям. Чтобы сохранить сберегаемый хлеб от совершенной гибели, предохранить его от насекомых, от сырости и так далее, нужно известное количество труда, который надобно отвлечь для этого дела от других занятий; положим, что продукт этих других занятий равнялся бы пяти четвертям хлеба. Если так, хозяин жертвует пятью четвертями хлеба для сохранения своего запаса. Итак, сколько же осталось у него сбережено за год?