47<51>. В разборе мальтусовой теоремы старались мы доказать, что при быстроте размножения быт народа в старых землях становится хуже и, между прочим, рабочая плата падает вовсе не по принципу самого размножения, а от внешних обстоятельств того общественного быта, в котором оно происходит. В трактате Милля встречаются сотни выражений, требующих этой оговорки, но чтобы не утомлять читателя беспрестанными повторениями, мы просим его вспоминать о ней при всех таких выражениях переводимого нами автора.

48<52>. Нет, такие страны есть в Европе. Например, в России, при чрезвычайной многочисленности рождающихся, размножение прямо сдерживается чрезмерною смертностью между младенцами от небрежности и нужды родителей, -- и между взрослыми также от нужды.

49<53>. Относительно этой и многих предыдущих страниц мы должны повторить ссылку, сделанную в примечании 47<51>. Результат, показываемый Миллем, действительно неизбежен в старых землях при нынешнем ходе земледельческих улучшений, чрезмерно стесняемом особенностями нынешнего экономического быта; но он неизбежен только при этом быте; а сама по себе наука уже достигла такой высоты, что при устройстве, более благоприятном ее приложению к земледельческой практике, она легко могла бы удовлетворять потребностям людей при каком угодно быстром их размножении, по крайней мере до той поры, пока с изменением наших обычаев и понятий от распространяющегося просвещения прекратится всякая опасность быстрого размножения, и скорее надобно будет беспокоиться о том, чтобы сохранялось существующее число населения, нежели о том, чтобы оно не возрастало слишком быстро.

50<54>. Принципы, полагаемые Миллем для закона о вспоможении бедным, справедливы, но совершенно иное дело, удовлетворительно ли они осуществляются нынешним английским законом о бедных50. Общее мнение английского простонародья свидетельствует противное. Не вдаваясь в подробности, которых должны избегать и наши примечания к трактату Милля, как избегает их самый трактат, мы заметим только две главные черты устройства английских рабочих домов (workhouses). Во-первых, они подчинены правилам, которые годятся только для тюрем, а не для убежищ людей, не сделавших никакого преступления. Конечно, общество может иметь надобность требовать соблюдения некоторых дисциплинарных правил от человека, которому дает помещение и содержание, но из этого еще вовсе не следует, чтобы справедливо или полезно было для общества смотреть на этого человека точно так же, как на преступника, заключаемого в тюрьму. Во-вторых, нелепо то, что этих работников заставляют исполнять труд совершенно бесполезный и бессмысленный, ничего не производящий, преднамеренно не допуская их заниматься никакою дельною и производительною работою. Первое правило признается необходимым для того, чтобы здоровые люди не шли на общественное содержание без всякой надобности, а второе для того, чтобы продажа их работы не подрывала частную промышленность; но, очевидно, что обе эти цели могут совершенно достигаться без унизительных и отвратительных постановлений, управляющих ныне английскими рабочими домами. Чтобы здоровые люди не шли на общественное содержание без крайней надобности, достаточно сделать, чтобы содержание в рабочем доме отпускалось несколько худшее того, каким может пользоваться работник при обыкновенных своих обстоятельствах. От наглых лентяев рабочий дом огражден уже тем самым, что в нем требуется от человека не меньшее, или даже большее количество рабочих часов, чем требует частный хозяин. А чтобы изделия, производимые в рабочих домах, не подрывали частную промышленность, для этого достаточно постановить правилом, чтобы агенты правительства, заведывающие продажею, не смели продавать их дешевле рыночной цены.

51<55>. Это совершенно справедливое замечание вполне применяется ко всем тем случаям, когда землепашец владеет под какою бы то ни было формою, -- безусловной ли собственности или потомственного пользования, или временного пользования, -- участком земли, недостаточным для порядочного содержания его семейства. Тогда землепашец принужден по необходимости приискивать себе дополнительную работу на каких бы то ни было условиях, а оторваться от места он не может, потому что привязан своим куском земли к известному урочищу. Таким образом соседние большие хозяева становятся относительно этого землепашца в положение монополистов и могут до чрезмерности понижать рабочую плату, так что землепашец-собственник, служащий с тем вместе наемным работником, может от обоих источников своего дохода, от своего участка и от найма в работу получать меньше, чем получают наемные работники. В тех местностях, где не существует такого привязанного положения к слишком малым кускам земли, употребляя наше домашнее выражение, мы должны сказать, что слишком малые куски земли только закрепощают своих владельцев-простолюдинов к соседним большим землевладельцам и предпринимателям.

52<56>. Во всем этом рассуждении и следующих за ним словах Сиамонди очень много правды, но жаль только того, что и Милль и Сисмонди (в приведенной у Милля выписке) и сам Мальтус, от которого пошли все рассуждения в таком тоне, сами грешат недостатком прямодушия и сантиментальной идеализацией, против которых так сильно восстают, когда замечают эти вредные свойства у своих обыкновенных противников, сантиментальных филантропов мистического направления. Дело в том, что сам Мальтус остановился на половине дороги к истине, -- это было неизбежно по влиянию соображений, из которых возникло его исследование. Не повторяя здесь подробностей, помещенных нами в разборе мальтусовой теоремы, здесь мы пересмотрим мысли, выражаемые Миллем на страницах, к которым прямо относится настоящее наше примечание.

"Цивилизация перевоспитывает человека и совершенно изменяет его потребности". Это так, и образ жизни, поступков, мыслей дикого человека во многом отличается от того, что уже приобрел или при более удовлетворительном развитии приобретает цивилизованный человек. Но должно точнее всмотреться в то, каковы именно черты перемены, происходящие в нем от перевоспитания цивилизациею. Дикарь ест человеческое мясо; цивилизованные люди все уже гнушаются этим, и у некоторых из них возникает даже зазрение совести против употребления какого бы то ни было "мяса. Мы не знаем, устроится ли когда-нибудь обстановка цивилизованной жизни так хорошо, что эта совестливость употреблять в пищу какое бы то ни было мясо приведет всех цивилизованных людей к принятию так называемого вегетарианского принципа, допускающего, кроме растительной пищи, только употребление молока и яиц. Но, положим, что некогда произойдет и эта перемена, от которой мы еще чрезвычайно далеки; в чем же, однако, не только теперь состоит, но и тогда будет состоять вся разница между мыслями и поступками каннибала и цивилизованного человека по отношению к пище? Каннибал не руководится, а цивилизованный человек руководится принципом избегать такого удовлетворения своей потребности, которое служит причиною страдания других подобных ему существ. Но отказывается ли он от удовлетворения самой потребности? Нисколько. Он точно так же ест досыта, как и дикарь, и никогда нельзя ожидать того, чтобы население какой-нибудь страны при какой угодно высоте цивилизации решилось есть не досыта и стало устроивать свою жизнь по этому принципу. Напротив, нынешнее общественное положение с цивилизованной точки зрения признается неудовлетворительным именно за то, что у некоторых людей никогда не бывает средств наедаться досыта, и дальнейшие успехи цивилизации по вопросу о продовольствии человека должны состоять в том, чтобы никто никогда не подвергался такому стеснительному состоянию, а всегда всякий наедался досыта.

Из этого мы видим, что перевоспитание человека цивилизациею состоит только в изменении понятий о том, какие средства для удовлетворения естественной потребности дозволительны, а какие недозволительны; что же касается до размера, в каком удовлетворяется естественная потребность, результат цивилизации заключается вовсе не в том, чтобы размер этот стеснялся, а в том, напротив, чтобы потребность удовлетворялась все полнее и полнее, непрерывнее и непрерывнее. Общество дикарей очень часто голодает. Цивилизованное общество подвергается голоду редко и заботится о том, чтобы устроить свою жизнь так, чтобы вовсе никогда не знать голода.

Применим полученные нами выводы о влиянии цивилизации на удовлетворение естественной потребности к той другой потребности, о которой рассуждает мальтусова теория.

В грубых обществах люди, имеющие силы, точно так же не обращают никакого внимания на страдания других людей при удовлетворении этой своей потребности, как людоеды при удовлетворении потребности к пище. У них господствует насилие в разных формах. От этого происходит, что множество людей подвергается бесчисленным стеснениям, лишениям и бедствиям. Одна из самых грубых форм этих отношений -- тот быт, какой мы видим у варваров средней Азии и отчасти у турок. Женщины покупаются на невольническом рынке; они запираются в гарем; чтобы иметь тюремщиков, изувечивают мужчин. Бывали допускаемы обществом, например в древней Греции, такие формы отношений, которые еще хуже этой. Теперь в Европе дело уже очень много смягчилось сравнительно даже с турецким его положением; но все-таки остается еще сделать очень многое, чтобы оно стало удовлетворительно. Из разных сторон, требующих улучшения, мы обратим здесь внимание на ту, которая всего более замечается и мальтусовою теориею. От грубости и безрассудности нынешних нравов рождаются существа, обреченные на нищету. Конечно, это не годится; конечно, необходимы такие изменения в понятиях и обычаях, чтобы рождались только те дети, которым, по выражению Мальтуса, приготовлено порядочное место на пиру жизни. Это желание Мальтуса превосходно, и раньше или позже, конечно, так устроится на свете. Но нелепо ждать этой перемены, как ждет Мальтус, от того, что когда-нибудь станут добровольно ограничивать в себе естественную потребность люди, не приготовившие порядочного обеспечения для своих будущих детей: это все равно, что ждать, что люди когда-нибудь добровольно станут не наедаться досыта, Это -- фантазия, достойная разве какого-нибудь тупоумного идиллика.