2 августа, понедельник. -- До 2 1/4 писал "Мери", всю кончил после до конца вечера (теперь 11 1/2) провел так, как проводил обыкновенно раньше -- читал, ничего не делал особенного, то то, то другое; читал "Героя нашего времени" -- удивительно хорошо; все более и более нравится; за словарь примусь с завтрашнего дня, теперь ничего не делал по нем. Писал письмо Саше об экзаменах. Любинька говорила: "Я думаю не шутя, что надоела Ив. Гр. и что он скучает со мною". Нехорошая мысль, которую я подозревал в ней с неделю по некоторым ее выражениям в этом роде, которые, может быть, другой принял бы за шутки. Это так жаль ее, бедную! Такое состояние самое грустное, тяжелое. Доктор сказал, чтобы есть скоромное; это ее огорчило снова, но оправдало, я думаю, в ее глазах Ив. Гр. День у меня прошел хорошо, без неприятности, читал спокойно, лежа в зале; ждал Василия Петровича, и когда не пришел в 7--8 часов, несколько беспокоился головою.
Продолжение вчерашнего. Обзор моих понятий.-- Богословие и христианство: ничего не могу сказать положительно, кажется в сущности держусь старого, более по силе привычки, но как-то мало оно клеится с моими другими понятиями и взглядами и поэтому редко вспоминается и мало, чрезвычайно мало действует на жизнь и ум. Занимает мысль, что должно всем этим заняться хорошенько. Тревоги нет. Блеснула мысль: "без религии нет общества", говорит Платон и мы за ним, -- да ведь у него самого не было положительной религии, поэтому он под этим словом, конечно, разумел совокупность нравственных убеждений совести, естественную религию, а не положительную. История -- вера в прогресс. Политика -- уважение к Западу и убеждение, что мы никак не идем в сравнение с ними, они мужи, мы дети21; наша история развивалась из других начал, у нас борьбы классов еще не было или только начинается; и их политические понятия не приложимы к нашему царству. Кажется, я принадлежу к крайней партии, ультра; Луи Блан особенно, после Леру увлекают меня, противников их я считаю людьми ниже их во сто раз по понятиям, устаревшими, если не по летам, то по взглядам, с которыми невозможно почти и спорить. В этом убеждают "Débats", которые только голословно высказывают свои убеждения, не будучи в состоянии развить и доказать их; они даже неспособны и к жару почти, а только к жалкой иронии, которая может в глупую минуту вырвать улыбку, но ничего более. Литература: Гоголь и Лермонтов кажутся недосягаемыми, великими, за которых я готов отдать жизнь и честь. Защитники старого, напр., "Библиотека для чтения" 22 и "Иллюстрация", пошлы и смешны до крайности, глупы до невозможности, тупы непостижимо. Чрезвычайное уважение к людям, как Краевский 23, который более сделал для России, чем сотня Уваровых и ему подобных, красующихся в летописях отечественного просвещения.
Мысли: Вас. Петр, и Над. Егор, более всего; свидетельство о неплатеже денег в университет, несколько; отношение мое к студентам -- уничтожение неблагоприятного о себе в них мнения; словарь; как выйти из денежного положения, заплатить деньги Терсинским, если Воронины не возобновят новых уроков. Более ничего. Любострастия меньше чем когда-либо, хотя по ночам приходят глупые мысли, напр., спать нагим, как я это и пробовал делать эту ночь; кажется, усиление стремления полюбить женщину, т.-е. девушку, но любовью чистою, платоническою, смешною, но цель которой жениться на ней; вместе с этим боязнь ошибки и разочарования. Это довольно занимает, семейная тихая радость.
3-го [августа], вторник.-- Писал письмо, которое отнесла Марья; писал Саше об экзаменах. После писал словарь (цитаты), почти кончил Ва -- все; пришел в 7 час. Вас. Петр., просидел до 8 1/2; после я пошел проводить -- много говорил, и говорил от души, о Лермонтове, о Пушкине, которого он считает легким; говорит: "Раньше я считал Лермонтова дитятею перед Пушкиным, а теперь нет". Он сильно говорил о том, как бы можно поднять у нас революцию, и не шутя думает об этом: "Элементы, -- говорит, -.-- есть, ведь подымаются целыми селами и потом не выдают друг друга, так что приходится наказывать по жребию; только единства нет, да еще разорить могут, а создать ничего не в состоянии, потому что ничего еще нет". Мысль [участвовать] в восстании для предводительства у него уже давно. "Пугачев, -- говорю я, -- доказательство, но доказательство и того, что скоро бросят, ненадежны".-- "Нет, -- говорит он, -- они разбивали линейные войска, более чем они многочисленные".
"Странный, -- говорит, -- вкус: Над. Ег. нравится не то, что должно бы". Я объяснял и оправдывал примером собственного развития: человек на другой ступени развития так странен и непонятен для нас, что мы не поймем его, если не вспомним себя на этой ступени развития, да и себя почти не помним. Ал. Фед. вошел на двор, сказал, чтоб я взял на завтра "Мертвые души" и приходил нынче вечером почитать газеты; в комнату не пошел, потому что, говорит, расстроен. Я этому поверил, хотя может быть справедливо говорит Вас. Петр.: "Он не пошел потому, что видел меня". Когда пошли, я сказал снова: "Если вы не будете ходить, схожу -- не считаю за нужное об этом распространяться, напишу домой -- и только".-- "Хорошо, -- говорит, -- лучше буду ходить, но я могу повредить мнению о вас Терсинских и огорчить их тем;. что вы меня больше любите, чем их".-- "Мнение их обо мне меня не интересует, как и я ими не интересуюсь, огорчиться они этим не могут, да едва ли в состоянии заметить, потому что едва ли предполагают; права судить себя я не признаю и не предполагаю ни за кем, кроме папеньки и маменьки, да и то потому, что они серьезно могут огорчаться и радоваться мне".
В самом деле у меня нынче была тоска по нем, хотя только в голове, в сердце не так много, но в голове сильно, несколько мешала занятиям, и в голове моей было беспокойство. "Единственное, что мне доставляет наслаждение, говорю, кроме книг, это свидания с вами".-- "Но я отнимаю у вас много времени".-- "Раньше думал бы так, теперь я знаю, что время, проведенное с вами, для меня, чтобы говорить без гипербол, в семь-восемь раз полезнее, чем за Нестором или т. п.".-- Это мы говорили по дороге мимо казарм и по Семеновскому полку (разговор начался: "как ваши отношения?" -- я сказал, что отдал 45 р. сер. и что более ничего). А перед этим, когда шли по улице, ведущей до казарм, говорил главным образом о жене: "много благородства", говорит. И, сидя у меня, говорил: "Душа добрая, нежная, сердце способное любить, образованья недостает ей, молода; перейдем, говорит, к вещам не поэтическим: как муж, я пас, не потому, чтобы не было сил, а потому, что нет охоты, а она кажется сладострастна. Зайдемте ко мне".-- "Нет".-- "Почему?".-- "Так".-- "Потому что не одеты?" -- "Очень странно, что вы отгадали, потому что обыкновенно не отгадываете".-- "Это ничего".-- "Ну, нет же".-- После зашел к Ал. Фед., прочитал газеты наши 24 июля -- 1 августа. Во Франции идут назад, следственное дело разыгрывается, Ледрю Роллен, Луи Блан попадают под следствие. Это меня огорчило 24. Взял "Мертвые души". Вечер прошел весьма хорошо. Люблю Василия Петр., люблю.
4[августа], среда.-- Утром в 11 час, только напился чаю, отнес Вас. Петр. "Мертвые души" и не остался у него, сам не могу сказать хорошенько, потому ли, что знаю -- утром не вовремя (кажется, это говорил), или потому, что думал, что один он лучше любит читать. В 7 1/2 часов [он] принес их, посидел с полчаса. Я до того времени писал словарь, кончил 108-ю страницу -- Все-два -- и говорил отчасти с ними; они меня удивили, т.-е. Ив. Гр.-- раньше я все-таки думал, что играют в карты потому, что кроме нечего делать, теперь есть что читать, а он все играет -- как это так пусто время у человека? -- после стал раскладывать гранд-пасьянс, она сидела подле него -- решительно Маниловы со стороны праздного пустого воображения, говорят о вздоре всегда. Вас. Петр, говорит: "Тяжело быть у Залеманов (к которым он шел), теперь обязан им и велят приходить, нельзя не придти; неприятное чувство быть обязанным". Теперь с 8 час. читаю "Мертвые души" и не совсем еще понимаю характеры, не совершенно дорос до них, поэтому мало и пишу.-- 11 1/4.
5[августа], четверг, 12 ч. утра.-- Вчера дочитал до Плюшкина, ныне утром до визита дамы, приятной во всех отношениях; характера Коробочки не понял с первого раза, теперь довольно хорошо понимаю; связь между медвежьим видом и умом Собакевича и теперь не та к ясна, но утром нынче, когда я шел, расставшись с Вас. Петр., прояснилась несколько более, чем раньше: так он и во внешности так же тверд и основателен и любит основательность, как к внутри, -- он основателен и все делает основательно, поэтому и избы знает, что выгоднее и лучше строить прочнее, да уж заходит за границы -- итак это связано, как внешнее и внутреннее. Чувствую, что до этого я дорос менее, чем до "Шинели" его и "Героя нашего времени": это требует большего развития. Дивился глубокому взгляду Гоголя на Чичикова, как он видит поэтическое или гусарское движение его души (встреча с губернаторскою дочкой на дороге и бале и другие его размышления), но это характер самый трудный, и я не совсем хорошо постиг его, однако чувствую, что когда подумаю и почитаю еще, может быть пойму. Велико, истинно велико! ни одного слова лишнего, одно удивительно! вся жизнь русская, во всех ее различных сферах исчерпывается ими, как, говорят (хотя я это принимаю на веру), Гомером греческая и верно; это поэтому эпос. Но понимаю еще не так хорошо, как "Шинель" и проч., это глубже и мудренее, главное мудренее, должно догадываться и постигать.
Сейчас мелькнула мысль, хорошо объясняющая скуку Печорина и вообще скуку людей на высшей ступени по натуре и развитию: следствие развития то, что многое перестает нас занимать, что занимало раньше. Это я испытываю, сравнивая себя с Любинькою и Ив. Гр., и эта мысль пришла по поводу Марьи, которая явилась рассказать что-то новое Любиньке. Записать ее я, собственно, и сел. Как ни хочется прочитать все "Мертвые души", но я не стал сидеть за ними ночи, а поступил на авось: удастся -- так, нет -- нет. Может быть, тут участвовала и физическая не то что усталость, а расслабление некоторое, которое есть отчасти и теперь, но помогла мысль, что они еще будут, через Ол. Як., у Любиньки, и что я теперь еще не совсем понимаю, и чтение это менее принесет пользы, чем "Шинель". Утром думал понести их -- не так, как думал вечером, как можно раньше, а так, чтобы иметь вероятность не застать Ал. Фед. дома, чтобы он ушел в департамент. Все-таки не знаю хорошенько, поддался я этой мысли или нет. Пошел в 10 ч.; он не ночевал дома, и таким образом было все равно. Я оставил "Débats" и, переодевшись, отнес Вас. Петр. "Мертвые души".-- "Я, -- говорит, -- почти потерял надежду получить их от Залемана; я сказал, что прочитал только половину, а он не сказал в ответ, что достанет; он стал походить на старшего брата, молол в его роде; говорит, -- характеров нет в "Женитьбе" Гоголя и что "Игроки" еще хуже ее". Он проводил меня до мостика, потому что нужно было ему итти в лавку; оставлял меня у себя, между тем мне не должно было оставаться, как я увидел, когда не остался. Теперь должно ждать -- он раньше принесет книгу или Ал. Фед. придет раньше, потому что верно он нынче будет у нас.
Я взял у Вас. Петр. "Иллюстрацию" и предугадал, что [ради] этой глупости бросят "Отеч. записки" Терсинские: бросили, чтобы пересмотреть картинки, Любинька на целый час, а Ив. Гр. и теперь читает ее, а не "Отеч. записки", которые читал раньше. Дети, особенно он, по литературному развитию. Третьего дня, когда он принес "Отеч. записки", и раньше у меня утвердилась мысль, которая была и раньше: не показывать им, что читаю книги, взятые ими, а не мною, и если читать их, то разве когда они лягут спать, чтобы не видели, -- несколько детски, но так и быть, -- чтобы после на меня ничего не могли свалить или не могли быть в неудовольствии, когда книги будут запачканы и Ол. Як. что-нибудь скажет. Вчера до ужина, читая "Мертвые души", был сильно не в духе оттого, что должен сидеть вместе с ними и развлекаться их разговором. Много маниловского в них чрезвычайно, т.-е. особенно в Ив. Гр. [много] сходства с Маниловым.