Да, должно сказать, что когда я в первый раз в этом месяце (около 9-го, что ли) читал у Вас. Петр. "Отеч. записки" No 11, там прочитал я о термометре с часовым прибором, который проводит под карандашом, который двигается сообразно изменениям термометра, бумажку, которая там; сделаны часы недельные. Это самое думал сделать я, только вместо Брегетова термометра, как там, кружащегося, я думал употребить просто длинный металлический (цинковый) прут, один конец которого прикреплен, а другой растягивается и сжимается, и к которому приделан карандаш. Это вздумал я довольно давно и постоянно придумывал усовершенствования. Основная мысль (прибор часовой) родилась, я думаю, месяца 4 назад, как следствие случайной мысли о приделке карандаша к ртутному термометру, что в первый раз пришло в голову еще, когда раз дожидался Троицкого для бабеньки (лет шесть назад), в чем теперь у меня отнято обоснование.
У Устрялова.-- Устрялов сказал, что у Гизо везде двоится в глазах, везде двойственность, две причины, два следствия и проч.-- Не знаю, где эта двойственность, постараюсь заметить -- и что, наконец, это становится приторно и этому подражал Полевой в своей истории.
У Куторги.-- Когда переставляли скамьи, сходил в шинельную, чтоб сходить на двор, воротился -- свертка Лыткиных лекций Срезневского, которые принес отдать ему, -- их нет. Где? Сердце дрогнуло; взглянул мельком в IV аудитории -- нет; вниз побежал -- нет; в XI аудиторию, где сидел у Устрялова -- нет. Сердце дрогнуло: ну, что теперь? Должно писать снова для Лыткина, да кроме того, репутация растеряхи. Наконец, воротился в IV, взглянул, не надеясь найти, в скамьи.-- он там, где я хотел сесть. Чрезвычайно приятно, что нашел -- тотчас же отдал Лыткину с многими благодарностями.
20 [ноября].-- Утром пришел Фриц, принес сапоги, я ему отдал 3 р. сер.; он хотел после зайти, чтобы сделать калоши, которые сам увидел он, что худы. Принес записку от Ал. Фед., что у него есть "Отеч. записки" и "Débats", чтоб я пришел, поэтому я пошел, просидел почти до 12. Сидеть у Вольфа долго было нельзя, поэтому я зашел на минутку, почитал -- ничего нового, о новом прусском министерстве еще ничего. Оттуда в университет за письмом -- повестка на 50 р. сер. Я отложил до понедельника. Ивану Гр. или [на] платье? Конечно, скорее первое, но ныне уж было поздно. Когда пришел, читал "Отеч. записки" No 10 и прочитал Светелкина 92. Все остальное -- не слишком (я читал последнюю половину книги, а первую еще не читал, и о последней только говорю). В "Débats" 11--13 ноября тоже ничего нового нет.
21 [ноября].-- (Это писано 22-го в вечеру.) С 20-го на 21-е читал "Отеч. записки" до 3 часов. В воскресенье читал "Отеч. записки" все и все прочитал. Был Ал. Фед. вечером, сидел недолго. В эти дни Терсинские сказали, что у них нет денег, и что было у меня, я отдал все почти, т.-е. целковый в субботу и ныне поутру 50 к. сер. В воскресенье все утро просидел в кондитерской, читал между прочим "Revue d. d. Mondes" 1 октября, где о датском вопросе,-- нового почти ничего не узнал. Ал. Фед. спрашивал, есть ли у меня деньги, хотел занять.
22 [ноября], 10 час. вечера.-- Расположился уйти раньше, чтобы раньше придти в университет, взять там повестку, а после к Ворониным, чтоб не делать два пути вместо одного, и сделал три вместо двух, потому что не было подписано и должен был ходить во вторую лекцию, чего не хотел, во-первых, потому, что лень, во-вторых, потому, что хотелось лучше читать "Revue d. d. Mondes" 1844. Думал, что там все мне присланы деньги -- и для этого в особом письме, на одежду, вышло нет. Решился сшить брюки без всякой борьбы и сомнения, во-первых, потому, что эти худятся, во-вторых, чтоб, наконец, хоть раз могли бы Терсинские видеть, куда я употребляю деньги. 9 или 10 р. сер., конечно, Вас. Петровичу из 20, которые присланы мне. У Устрялова почти ничего не записано, потому что почти все знаю и почти все есть в книге.
У Срезневского был попечитель, и Срезневский, говоря о наших, без имен, но очевидно наших и древних, хоть в новых рукописях, проповедях, сказал: "Вот, напр., "Слово христолюбца", которое списал для меня г. Чернышевский, там то-то и то-то". После лекции попечитель сказал с ним несколько слов, вероятно спросил: "Так Чернышевский делал кое-что для вас?" Срезневский отвечал: "Весьма много", а может быть и просто "много" -- по крайней мере, я расслышал хорошо одно последнее это слово, подошедши в эту самую минуту к первой скамье на левой стороне (я сажусь всегда направо на вторую, чтобы попечитель не был у меня в глазах и я у него, потому что кресла его слева от кафедры, конечно, ближе к входу). Однако я думал, что я продолжаю быть у него на дурном счету и что он скорее, чем к другому, обратится ко мне с замечанием о пуговицах, волосах и т. п. (В промежутке этого ужинал.):" -- Попечитель сказал мне, подвинувшись ко мне на шаг: "Я должен передать вам, г. Чернышевский, что г. Срезневский весьма доволен вами".-- Я не слишком заметно и, кажется, с заметною неохотою поклонился несколько и сказал, что весьма благодарен,-- чего мне не хотелось говорить.-- Итак, теперь я у него на хорошем замечании, хотя, конечно, гораздо после Корелкина и Лыткина. Вот еще доказательство того, что вообще мы ошибаемся, если думаем, что нами так же занимаются другие, как мы другими: я думал, что попечитель помнит и хранит на меня неудовольствие, имеет ко мне антипатию, как я к нему,-- разумеется, нет. W теперь, кажется, у меня будут гораздо реже приходить мысли о том, как я ему дам пощечину и проч., которые весьма часто бродили в моей голове; все это вздор -- благоволение и неблаговоление других к нам; Должно предполагать всегда в других индиферентизм, который всегда готов на то и [на] другое.
Мне было неприятно, особенно в ту самую минуту, что попечитель это говорит; мне: во-первых, ставит меня в ложное и неприятное положение к себе, во-вторых, снова перед студентами резкое напоминание о моих отношениях к Срезневскому.
Когда выходил, получил письмо от своих, еще и от Алексея Тимофеевича. С час посидел у Вольфа; нового ничего. Дорогою шел с Славинским, который рассыпал комплименты, как преемнику Дон-Жуана -- довольно, по моему мнению, мило и умно. Едва ли это слово попечителя не произведет мало-по-малу в моих мыслях и расположении к нему перемены и не заставит смотреть как на бестолкового добряка решительно; это я и раньше думал, но раньше выставлялся элемент грубости, теперь, может быть, выставится элемент доброты. Посмотрим, какие будут следствия; хорошо, если я [не] окажусь подлецом.
Читал Гизо о смертной казни, прочитал до 80 страницы,-- около 50 страниц, конечно, спал тоже, потому что как лягу -- конечно, усну, и дочитал "Débats" [за] 10--13, потому что завтра отнесу вместе с 3-й частью Беккера, которую просил Ал. Фед. и которую завтра принесет Залеман.