23 [ноября], вторник.-- Идя в университет, зашел к Шмиту у Каменного моста, его не было дома (в 9 ч. 20 м.). Я в библиотеку, где пробежал Chronique и после статью о Гетевской поэзии, о de Sallier {Неразборчиво. Ред. }. У Никитенки должен был читать снова о Гете, чего не думал, прочитал всего две страницы, потому что все толковал с ним,-- другие никто не вмешивались; он сказал, что для объяснения убеждений Гете хорошо бы разобрать вторую часть "Фауста", чего еще никто не мог, и поставить в параллель с ним Байрона. К концу лекции пришел попечитель, как будто б нарочно, чтобы снова во второй раз застать меня в деятельности. Это мне было ровно ничего, только, конечно, неприятно, и хорошо, что у [него] завязался разговор с Никитенкой о Жуковского "Одиссее". Я при нем почти ничего не читал. Куторги не было, я пошел вниз, и когда надевал шинель, вдруг вижу подле себя Ханыкова, который сидел у Никитенки.-- "Вы, кажется, читали у Никитенки?" -- "Я".-- "Так вас сильно интересует разгадка характера Гете?" -- сказал он мне.-- "Да, конечно, сильно".-- "Ну, так это сделано уже в науке". Я думал, что он говорит что про Гегелеву школу, и сказал несколько неловких слов, невпопад.-- "Нет, у Фурье, который нашел гамму страстей, 12 первоначальных и их сложение, которое составляет основу всякого характера".-- Мне должно было идти по Невскому, чтобы взять у Залсмана Беккера 3-ю часть, и он, толкуя мне учение Фурье, прошел до Фонтанки, после мы воротились, и он пошел по Конюшенной. Прощаясь,-- и раньше,-- он звал меня к себе в субботу вечером в дом Мельцера в Кирочную -- "Если хотите, я дам вам Фурье". Говорил с жаром и убеждением беспрерывно всю дорогу, говорил иногда весьма умные мысли для объяснения его, напр., как он пришел к этому "не через отвлеченности, а через то, что обратил внимание на земледелие, увидел, что помочь ему лучше всего через ассоциацию, но как попробовал осуществить ее, был поражен тем, что 2--3 семейства не могли никак ужиться вместе, и начал исследовать, почему это", и проч. Мне показалось странно, что он так скоро начинает говорить и объясняет с такою ревностью; эта ревность как будто бы немного бестолкова.-- Вот что значат дурные привычки: они заставляют подозревать в глупости за то, что доказывает только ревностное, горячее убеждение в истине и веру в то, что она должна распространяться, что всякий, признающий ее, должен быть апостолом ее.-- Я у него буду.
У Залемана взял; после домой; в 4 часа к портному,-- между прочим, потому не откладываю до завтра, чтоб поспело к субботе, к Ханыкову. Оттуда к Вас. Петр.; посидевши при ней с 3/4 часа (у них сначала была хохлушка довольно забаиная и бойкая, прачка, которая приносила белье, после играли в карты), я попросил проводить себя, чтоб отдать. Он пошел, и когда мы прошли переулок, я хотел проститься.-- "Нет, я вас провожу еще, мы долго не виделись",-- сказал он тоном от сердца и проводил до конца линии. После мы снова дошли до угла, раз с полдороги повернувши снова назад, потому что вперед нас вышла из ворот женщина и пошла впереди.-- "Жизнь, говорит, для меня весьма тяжела, весьма тяжело это положение, сам не умею сказать -- отчего, Надя мне почти в тягость и сам, признаюсь, ей в тягость" (мне кажется оттого, что, во-первых, положение его тягостно, во-вторых, потому что она неразвита умственно, это, конечно, тягостно не по-другому, а нравственно); "не знаю, как теперь разделаться с нею; продал кольцо свое и ее подвески и теперь не знаю, как выпутаться, -- сказал, что отдал поправить. Хорошо, что она мало на это обращает внимания".
Вот как он нуждается и она, а ничего не говорит. Ему хочется видеться со мною, а я не исполняю того, что сказал ему, что перейду от Терсинских, -- это все моя деликатность или нерешительность, которая заставляет дожидаться конца Любинькиной болезни. Слова его произвели довольно сильное впечатление на мою голову, но я слушал сердцем спокойно.
Воротился домой в половине 7-го, после чаю в 8 1/2 лег читать и уснул до ужина, 10 1/2, потому что был утомлен ходьбой.-- Никитенко сказал, больше как комплимент, что у меня логический, строгий порядок и простота; главное, что это. Это мне приятно, хотя я слова эти принимаю решительно как комплимент и нисколько они меня не радуют.
Что-то будет из этого начала знакомства с Ханыковым? Рассохнется оно или превратится в обращение меня в фурьериста -- что-то бог даст? Кажется, моя трусость и нерешительность и не-смение оставить прежние понятия, которые привились ко мне, заставят меня остаться в таком же положении в этом отношении, как и теперь, что основание: "страсти обыкновенно законны и привести только в гармонию" -- истина, а остальное большею частью мечты: особенно подозрительно, что их 12 -- число слишком подозрительно, как бы не из природы найденное, а натянуто для 12 звуков в музыкальной гамме, а если так, то, конечно, человек, делающий такие натяжки,-- человек фразы.
24 [ноября].-- У Ворониных не было урока,-- это меня, однако, не взбесило, а так, ровно ничего,-- мать именинница. Время это провел кое-как в университете; несколько ходил по коридору, где шкапы, и сидел большую часть в сборной. Куторги снова не было. Никитенко, показалось мне, почти все смотрел на меня. Как пообедал, в 4 часа к Вольфу, там слишком много было и не мог дождаться [газеты], поэтому через полчаса ушел и зашел, в намерении только посмотреть, потому что думал, что там еще более народу, к Излеру,-- напротив, почти никого в той комнате, где читают, и гораздо тише, только сначала двое мальчишек -- один студент, другой в фуражке -- мешали своим разговором. Там вместо "Gaz. de France"93 -- "Presse"94, что, конечно, лучше. Я просидел там с 5 до 8 1/4, прочитал весь "Débats" 26 ноября, где только все отчет этот в interpellations {Запросах.}, и два номера, 26-го и 27-го, "Presse" и проч. Новости: в Бранденбурге нет beschlussfähige Zahl {Кворума.}95 -- это хорошо. Кавеньяк, сколько мне кажется, педант по своему образу действий, которого педантство стоило крови, и вместе с тем коварный честолюбец, который через это хотел и успел возвыситься. Мне кажется, что нападающие решительно нравы.-- К Олимпу Як. оттуда, он спал; к себе -- уснул также. Кофе у Излера лучше, чем у Вольфа.
25 [ноября].-- Утром отнес Ал. Фед. "Отеч. записки", оттуда в библиотеку, где читал "Revue d. d. Mondes". Большая часть их возгласов против социалистов показалась глупа, особенно, напр., Limayras о "Парижских тайнах" 965. Когда воротился домой, стал читать [за] 14--19 "Débats", которые взял у Ал. Фед., хоть его не было дома. В 5 1/2 пришел Вас. Петр.-- ничего нет. Он сказал: "Пойдемте к Залеману". В 6 1/4 пошли, посидели до 7 часов в пассаже, почти ничего не говорили там, а говорили дорогою туда. Он говорил, что ему досадно, что Ив. Гр. смотрит на меня, как на мальчика, и что должно быть он меня не любит, потому что сознает мое превосходство перед собою. Последнему-то я не верю, а первого не знаю. У Залемана сидели, потому что мать праздновала ныне свои именины. Оттуда в 7 1/2 пришли ко мне, Терсинские напились чаю, но Любинька спросила тотчас, пили ли; между тем как я, когда шел, готовился употребить свои initiatives {Инициатива.} -- так мои враждебные расположения вообще глупы и дурны. Вас. Петр, говорил довольно много дорогою об Ив. Гр. и его нелюбви ко мне. Я ему сказал, что не хочется мне теперь перейти, потому что им нельзя переменить квартиру, потому что Любинька больна и они говорят: "Мы нанимали, чтоб жить вместе, а теперь для нас одних дорого". Так от слабости характера я всегда лгу: я говорил в таком тоне, как бы решил, что перейду от них, а сам решил только, что перейду с этой квартиры, вместе [с ними] или нет -- нее равно. Из всего поведения его у меня родилось подтверждение мысли, что он aegfre fert {Скорбит.}, что не с кем ему говорить, и поэтому -- довольно, однако, не твердо еще -- решился расстаться с Терсинскими. Само собою разумеется, что хозяйственные хлопоты мне неприятны, но равно неприятно и то, что, живя с ними, я лишен всех наслаждений дома, особенно наслаждения едою, без которой нет наслаждения чтением, и наслаждения говорить с Вас. Петр., да и вообще как-то стеснен. После я его проводил до квартиры тестя, и говорил он о том, что в каком-то ложном положении к родным, что они теперь узнали от какого-то, кажется, студента, который бывает у Ник. Сам., что он не бывает в университете, и сообщили это Над. Егоровне. Конечно, есть у меня мысль, что он говорит отчасти об Ив. Гр., и потому, что ему неприятно, что я живу с ними, но, само собою, я эту мысль отвергаю, как недостойную его и себя. В воскресенье буду у него с Залеманом утром, он у меня вечером. Вечером, когда он ушел, читал объявления в "Débats" и захотелось купить "Almanach républicain", который издает Montagne, и поэтому ныне утром заходил к Исакову, но еще не получены альманахи здесь. Снова несколько захотелось узнать, что делается в Пруссии.-- Это все писано в пятницу у Фрейтага.
26 [ноября].-- Не знаю, может быть буду завтра у Иринарха. Между прочим, кроме того, что приятно познакомиться с ним, пришла мысль, что может быть полезен для Вас. Петр., только не знаю, -- кажется, через меня пользы никому нельзя дождаться. А может быть и не буду, как случится. Когда ложусь и встаю, несколько думаю о моем свидании с Ханыковым.
Получил повестку на 50 руб. сер., думаю, что несколько и мне, и, конечно, Вас. Петровичу назначил; дал швейцару 30 к. сер. К Устрялову пришел Вас. Петр., посидел и у Куторги. Когда мы сошли вниз, я пошел в шинельную, он остался в сенях. Выходя оттуда, я увидел Ханыкова и подал ему руку и должен был идти с ним, а Вас. Петр, не пошел с нами, а сзади. Ханыков повторил, чтобы я пришел к нему в субботу, и сказал, что он хочет просить меня прочитать у Никитенки о страстях из Фурье, статью, которую написал он; я сказал, что очень хорошо. Он пошел на Невский, я в Гороховую и на Адмиралтейском бульваре мы разошлись. Я догнал на углу Гороховой Вас. Петр., сказал на его вопрос, что это за человек со мною шел, зашел к портному, а Вас. Петр, в это время в лавку за сахарным песком. Брюки не готовы, поэтому я решил, что не буду у Иринарха Ивановича, у которого думал быть на его именины, чтоб возобновить знакомство. Пошли после снова вместе до Семеновского моста, после повернули по Фонтанке, ведя его; он проводил меня -- видно, что ему хотелось подольше говорить со мною; после пошли через пустое место вроде прохода, которое вывело к углу Казарменной площади и Загородного проспекта, здесь расстались..
Он сказал, когда мы шли к Семеновскому мосту, перейдя Садовую: "Ну что, если у Нади родится дитя, что с ним делать? задушить?" -- Это на меня произвело впечатление только на голову, показавши всю безнадежность, в которой он считает себя, и в самом деле я думал уже о том, какое новое обременение будет, если в самом деле родится, и несколько в самом деле и в настоящем обеспокоился, потому что я думал, что есть уже признаки беременности.-- "А разве родится?" -- "Да почему же нет?" -- Нет, я думал, он сказал это так, в раздумьи об этом, как и я, а не потому, чтобы уже было заметно что-нибудь. Я задал себе вопрос, когда шел один: "Если бы в самом деле он сделал то, что сказал, как и я сам говорю такие вещи всегда, то стал ли бы я гнушаться им, или бы решительно извинил его и только стал бы видеть в нем человека, еще более угнетенного судьбою, чем как до сих пор даже я предполагал?" Я думаю, что конечно последнее, а первое глупо.-- От Ворониных когда шел, не устал против обыкновения; пришедши домой, все-таки, когда лег читать, уснул.-- Это писано в субботу в 5 1/4 после обеда, перед тем как идти к Хзшыкову. Продолжаю нынешний день.