По этой заметке, я вспоминаю, что именно после поездки в сад Буркина явилась в моих грезах небывалая до того времени завлекательность и яркость.
Сашенька запрыгала от радости, когда кончились успехом наши переговоры с Каталонскими, чтобы отпраздновать ее рождение поездкою за город, в сад. И я была в восторге. Вот мы пообедали: -- и Каталонские также; вот запряжена в длинные дроги наша вороная лошадь -- старушка; и лошадь Каталонских также подана; готово, идем!-- бежим!-- Машенька Каталонская садится к нам: на их дрогах тесно. Едем.
Сад Буркина лежит в горах. Он не велик, но к нему примыкает большая роща. Сад занимает ложбину; лес идет выше его, почти до вершины горы. Мы располагаемся в роще. Наши старшие идут прогуливаться по отлогим, хорошо расчищенным дорожкам нижней части ее, около площадки, где мы будем пить чай. Мы отправляемся взбираться на гору. Но брат и Аркаша Каталонский через минуту исчезают; как они счастливы, что они в сапогах, которые не боятся каменистых тропинок по спускам оврагов!-- они стремглав бросились по ним. Я кричу вслед: "оборветесь, убьетесь, господа!" -- "Нет!" -- едва долетает голос Аркаши. Варенька, Анюта, Надя, Володя Каталонские, Сашенька хотят итти со мной и Машенькой на гору. Но через пять минут я вижу, что все они отстали от меня; -- и Машенька,-- пятнадцатилетняя! скоро будет невеста!-- тоже заигралась с ними. Все остались внизу. Машенька не позволит им зашалиться так, чтобы они ушиблись;-- и я одна иду, все выше и выше;-- сначала, по узеньким тропинкам,-- вот, нет и маленьких тропинок, надобно пробираться между ветвями, разводить их, нагибаться; я в самой чаще леса. Может ли выскочить волк?-- думаю я:-- нет!-- Я поднимаюсь все выше, выхожу из рощи на вершину горы, покрытую густым кустарником; тут надобно быть еще осторожнее, чтоб не изорвать платье!-- Я пробираюсь кустарником по гребню горы до другого леса, спускаюсь там к подошве горы,-- выхожу на поле. -- О, как далеко я зашла! я думаю, больше двух верст от наших! Пора возвращаться: там, я думаю, уж готов чай!-- Я иду к нашему бивуаку прямою дорогою, по полю, вдоль подошвы горы. -- Что это?-- Дорожка пропадает в высоком тростнике; я иду, отводя его руками;-- шумит ручей,-- можно ли дойти до него? нет, под ногами проступает вода, я испорчу башмаки: надобно опять подняться несколько повыше. Я иду по тростнику, вдоль ручья, к горе, меня совсем не видно в тростнике!-- Я думаю, еще никто не ходил тут прежде меня. Я иду здесь первая!-- земля становится суше, тростник сменился травою, такою, огромною, что она тоже выше моей головы;-- но вот я могу видеть через нее сад за ручьем;-- она все ниже, земля становится совершенно суха; я могу подойти к самому ручью,-- как я перепрыгну через него? берега грязны на целых десять шагов!-- но вот, перекинута через него жердочка,-- сумею ли я перебежать по ней?-- она очень тонка! нет, не подломилась, и я не свернулась с нее!-- я бегу в рощу, к нашим; вот слышны голоса; маменька кричит: "Лиза, куда ты забежала? Пора чай пить!" -- Машенька бежит навстречу мне... Я очень проголодалась от прогулки. И с каким жаром, восхищеньем я рассказываю все приключения моего путешествия по далеким, неведомым краям!-- Потом мы играли в горелки; потом, когда взошел месяц, мы с Машенькой и братьями пошли опять к ручью, и наши кавалеры хвалили мою смелость: я ушла далеко от всех, в тростнике, таком густом и высоком.-- Потом, мы ужинали: наши старшие сварили очень вкусную гречневую похлебку с бараниною; я помогала им; она варилась в котелке на треножнике из палок над маленьким костром, как делают пастухи. Когда котелок сняли, брат и Аркаша набросали в костер огромную кучу хвороста, и он ярко пылал, пока мы ужинали. -- Потом, мы опять играли в горелки и тут ни Аркаша, ни брат не могли ни разу поймать меня. А когда мы собрались ехать домой, наши кавалеры опять набросали в костер ужасно большой ворох самого толстого хвороста, и он удивительно освещал нам дорогу до выезда из сада; и потом, всю дорогу по спуску равнины до самого города мы беспрестанно оборачивались смотреть, горит ли костер: горит, еще горит!
Через полчаса по приезде домой, отец, мать, брат, сестра -- все крепко спали. Лежала и я в своей летней постели,-- перине, положенной на полу балкона моего мезонина, под пологом, натянутым от перил балкона к стене; лежала, но дремота была далека от меня. Грудь моя глубоко дышала мягким воздухом теплой ночи, мне было жарко, я сбросила простыню, заменяющую одеяло, ветерок сладко, нежно щекотал мою шею, он освежал ее... я дала ему ласкать мои ноги, открыла ему грудь... он освежал меня... Я оперлась на локоть и смотрела на светлосинее полотно реки, перерезанное играющею золотою полосою месяца, на Соколову гору, посеребренную его лучами... Я слушала тихое плесканье струй Волги о крутой берег... Ветерок ласкал, щекотал мои ноги, плечи, грудь... Я чувствовала себя бодрой, сильной, смелой, весело было у меня на душе. Мне думалось, как легко, привольно, смело было мне в этой прогулке по лесам, кустарникам, полям, камышам, в сумраке вечера, в полумраке ясной ночи, вдали от всех одной... Я иду, иду все дальше, дальше... лес все гуще и гуще, я иду, иду... мне жарко... я слышу журчанье ручья, бегу к нему, зачерпнула воды, плеснула ею на лицо, на шею,-- как освежает она!-- я спустила с плеч мою блузу, плещу на них водою,-- как свежо, хорошо!-- я надвигаю блузу на плечи, надобно освежить мои бедные ноги,-- они устали от этой далекой прогулки; я села на большом камне у самой воды, отдыхаю,-- дотронулась моею босою ногою до воды, опустила в воду обе ноги; она слегка щекочет их пальцы, щекочет их ступни, струями переплескиваясь через них... я снимаю с головы венок из цветов, бросаю в ручей цветок за цветком, слежу глазами как они кружатся, ныряют, всплывают, быстро убегая по вьющимся струям... и вдруг, я слышу голос,-- голос мужчины!-- "Скажите, прошу вас, какою тропинкою пройти в город? Я не здешний, потерял дорогу",-- хорошо, что я давно опять подняла блузу на плечи, застегнула!-- но я босая,-- ах, какой стыд!-- "Ах!" -- я оглядываюсь. -- За моим плечом стоит молодой человек в охотничьем платье, с ружьем, хорошенький, незнакомый. -- "Я испугал вас?" -- спрашивает он, улыбаясь. -- "Нет", говорю я: -- "Вы не страшный. Я укажу вам дорогу, только обуюсь". -- Мне так стыдно, что я босая!-- "Позвольте, я помогу вам", говорит он,, становится на колени,-- и, о ужас!-- целует мои ноги!-- "Вы дерзкий!" -- говорю я. -- Он плачет,-- он, бедняжка, вовсе не дерзкий,-- он боится меня!-- "Идите прочь,-- говорю я.-- Я сейчас обуюсь, и укажу вам дорогу". -- Он отходит, я обулась и кричу: "Где вы? Идем, я поведу вас!" -- Мы идем. -- "Кто вы? как вы зашли сюда? Я думала, что здесь нет никого, зачем вы так подкрались? это нехорошо!" -- Он уверяет, что он подошел, не заметив меня!-- "Вы лжете! Вы хитрый!-- говорю я: -- Не должно так подкрадываться, вы испугали меня",-- я делаю ему выговоры, я очень строгая!-- Он, бедный, плачет!-- Мне жаль его. Он говорит: "Вы нисколько не любите меня!" -- "Вот прекрасно! За что же я стала бы любить вас?" -- я обманываю его: я люблю его, ужасно люблю!-- Он плачет.-- "Вот дорога в город,-- говорю я,-- прощайте! Я не люблю вас, потому что вы испугали меня".-- "Позвольте мне итти с вами",-- говорит он. -- "Ни за что! Я терпеть не могу вас!" -- Он закрывает лицо руками и плачет, уходя от меня... Мне очень жаль его, бедняжку, но я не ворочу его!-- Нет, я строгая! Зачем он испугал меня?.. Я иду, иду, все дальше; лес все гуще и гуще, я иду, иду... мне жарко. Я ищу прохлады. Я слышу: журчит ручей, я иду к нему. Над ручьем развесились густые ивы, я плеснула водой на лицо, плечи, застегнула блузу, разулась, опустила ноги в воду,-- и они освежились; так хорошо!-- я обулась и иду прилечь под тенью ив: там холодок, трава так мягка!-- я прилегла, опершись на локоть, и отдыхаю... так прохладно, хорошо!-- я начинаю дремать, но я не дремлю, я слышу все!-- "Кто эта девушка, такая смелая, которая одна зашла так далеко в лес?" -- "Я не знаю ее, так же, как и вы". -- "Жаль будить ее! А может быть, она указала бы нам дорогу". -- "Я не сплю",-- говорю я и открываю глаза.-- Передо мной стоят старик и молодой человек;-- старик такой добрый, молодой человек такой хорошенький. -- "Это мой сын,-- говорит старик. -- Мы не знаем дороги: не укажете ли вы нам ее, милая девушка?" -- "С удовольствием,-- говорю я. -- Идем!" -- "Зачем вы не смотрите на моего сына?" -- говорит старик,-- я хитрая, я только притворяюсь, что не смотрю на него: я беспрестанно украдкою взглядываю на него: он такой хорошенький!-- "Зачем же я стану смотреть на вашего сына? Мы незнакомы",-- говорю я. -- "Но он так любит вас!" -- "Вот прекрасно!" -- говорю я и смеюсь: -- "почему же он не говорит сам, если любит меня?" -- "Я люблю вас, я боялся сказать",-- говорит молодой человек. -- "Я очень благодарна вам за это,-- говорю я этому молодому. -- Вот дорога в город. Прощайте". -- "Вы не любите моего сына!" говорит старик и плачет. -- "Вы не любите меня!" -- говорит молодой человек и плачет. -- "Нет, я не люблю вас. Прощайте". -- Они идут и плачут оба. Мне очень жалко их, особенно молодого человека: он такой милый!-- Но я не хочу вернуть их, я не хочу сказать ему, что я люблю его: я кокетка, я люблю мучить всех, кто влюбляется в меня... это приключение нравится мне гораздо больше первого: зачем тогда он так испугал меня? Зачем подкрался, когда я была разута, как смел поцеловать мою босую ногу?-- Но он не виноват, бедняжка: я сама была так неосторожна! А он также был очень скромный,-- и как он плакал, что я не хотела любить его!-- Я лежу на своем балконе и думаю о нем: мне жаль его, зачем я заставила его так плакать? Хорошо ли быть кокеткой?.. жарко!-- я сбросила простыню... жарко! ветерок ласкал мою шею, я открыла ему грудь, дала ему щекотать мои плечи, ноги... он так хорошо освежает!.. я оперлась на локоть и смотрю на синее полотно реки, слушаю тихое плескание ее струй... Я думаю о нем, мне жаль его: зачем я тогда была кокетка? Зачем я не призналась ему, что и я люблю его?.. Если бы я увидела его опять, я не была бы такой жестокой!.. Я слышу, голос поет под моим балконом: это его голос... Он поет о том, как месяц золотит реку, теплый ночной ветерок струит ее, о том, как он любит меня... Он умоляет меня, чтобы я набросила мою мантилью, и вышла на балкон,-- ему не видно меня, я лежу, притаилась... бедный, мне жаль обманывать его, я не хочу быть кокеткою. -- Я набрасываю мантилью и подхожу к балюстраде балкона, оперлась и слушаю его, закутанная в мантилью: он должен быть в восторге,-- ему мало этого!-- он недоволен моей мантильею!-- он умоляет, чтобы я сбросила ее явилась ему, как светлый день!-- "Вы льстец!-- говорю я,-- я вовсе не такая красавица". -- Но он продолжает умолять... бедный, я не хочу быть кокеткою, мучить его: -- "Извольте,-- говорю я,-- я так люблю вас", я откидываю мантилью с лица: он должен быть доволен!-- он недоволен и этим!-- Он умоляет, чтобы я продвинула мою ножку сквозь балюстрадуI -- "Какой вы смешной!-- говорю я,-- я знаю, вы хотите поцеловать мою ногу. Но балкон выше вашей головы! И если бы даже могли вы достать до решетки, какое же удовольствие приложить губы к пыльной подошве моей туфли?" -- "Вы не любите меня!" -- говорит он и плачет... "Умоляю вас! Вы нисколько не любите меня! Вам не жаль меня!" -- "Нет, мне жаль вас, я не могу ни в чем отказать вам",-- я хочу пококетничать с ним,-- и мне, в самом деле жаль его. -- "Извольте",-- говорю я,-- и продвигаю носок ноги между каменным полом балкона и нижнею полосою решетки,-- только чтобы посмеяться, как он будет напрасно тянуться и все-таки не достанет;-- но, ужас!-- и какой же он хитрый! в один миг, он вспрыгивает на скамью,-- как я забыла, что под моим балконом есть скамья!-- он вспрыгивает на нее, схватывает мою ногу обеими руками, нагибается, целует босой подъем ступни... какой хитрый! Но его поцелуй так ласково щекочет мою ногу: мне смешно... он целует, целует босой подъем ступни: -- "какой вы смешной!" -- говорю я,-- ах, простодушная!-- я ободрила его: он видит, что я не сержусь!-- он сбрасывает туфлю с моей ноги!-- это дерзко!-- я сержусь:-- "Позвольте мне уйти. Вы слишком дерзок!" -- но он и не думает слушаться!-- он крепко держит, прижимает к своей груди мою бедную босую ногу, целует все пальцы ее... "Вы слишком дерзок! Вы обижаете меня!" -- говорю я строго: -- "Я не могу любить такого дерзкого!" -- он плачет и освобождает мою ногу. Мне очень жаль его. Но зачем он был такой дерзкий?-- "Я приказываю вам уйти и не хочу любить вас!" -- Он закрывает лицо руками и уходит... Жарко!-- жарко!-- Я хожу по балкону... Мне очень жаль его, но я должна была наказать его! Я хожу по балкону, я открываю ветерку мои плечи, он ласкает, щекочет их. Я смотрю на гору, посеребренную месяцем... мне жаль его! мне грустно... Я оперлась на балюстраду, смотрю на вершину далекой горы, она искрится бледным серебром при месяце... мне грустно, грустно! Я никогда больше не увижу его! О, боже, видеть его только раз, и так полюбить!-- без надежды видеться вновь!.. как же не грустить мне?.. Я вспоминаю все подробности нашей первой -- и, о боже!-- последней!-- нашей встречи с ним на бале. О, как это ужасно, что наши родные в ссоре! жестокие! я никогда не увижу его!-- о, боже! это его голос! его голос под моим балконом!-- "Я здесь, склони на меня кроткий взор твой, милая девушка!" -- "Вы здесь? как я рада! Но как могли вы очутиться здесь?" -- "Я перелез через стену вашего сада!" -- "Такую высокую! Не делайте этого в другой раз!-- Вы можете упасть и ушибиться. Лучше, я дам ключ от сада. Вы будете приходить к этому балкону, я всегда буду ждать вас на нем". -- "И я никогда не пожму вашей руки!" -- "Никогда!" -- Он плачет, и я плачу... мы плачем, плачем... Мы плачем всю ночь и поутру я грустная, бледная. "Ты очень грустна",-- говорит маменька. -- "Маменька, я люблю его, а папенька в ссоре с его отцом!" -- "Если это так огорчает тебя, мы помиримся с его родными",-- утешает меня мать, ведет к отцу; отец не может противиться нашим просьбам, едет с визитом к его отцу и в тот же вечер у нас бал, и он является на нем уже без маски. Этот бал -- наше обручение. Нам приказывают стать рядом, взять за руки друг друга, благословляют нас, велят нам поцеловаться,-- мне так стыдно -- "не надобно", шепчу я ему;-- он такой милый!-- говорит: -- "как это можно, папенька и маменька?" -- "Пойдем в сад,-- шепчет он мне,-- там никто не будет принуждать нас",-- милый!-- "Идем!" -- говорю я,-- и мы в саду, гуляем по густым аллеям... Там, в зале, танцуют, до нас едва доносятся звуки бальной музыки... жарко! Я сбрасываю простыню, я оперлась на локоть, открываю мою грудь, плечи, ноги, мягкому ветерку ночи, он ласкает, освежает меня. Мы гуляем по саду, он говорит: -- "Я люблю вас..."
-----
Такие фантазии бывали у меня и прежде: не раз я клала в сторону книгу, задумывалась, ставила себя на место героини, переделывала по-своему ее судьбу, ее чувства. Кто не испытывал этого?-- Но прежде, увлечения мыслей были у меня мимолетны: полчаса, много час,-- и я опять погружалась в чтение, если это бывало днем; полчаса, или четверть часа, и я засыпала, если это было вечером, в постели. Теперь, я промечтала всю ночь напролет, и на другой день побранила себя: "Как это можно, не спать до 4 часов, когда надобно вставать в 7, чтобы заниматься делом? Ныне, я заставила маменьку саму выдавать припасы и разливать чай: это нехорошо, этого не должно быть впредь".
Неделя шла за неделею, этого не повторялось. Попрежнему часто случалось мне увлекаться интересною книгою; но попрежнему фантазия моя разыгрывалась на полчаса, на час, и после того я опять спокойно продолжала чтение. Такою благоразумною, прозаическою читательницею дожила я до половины октября. С нею начались тревоги действительной жизни. Конец осени и почти вся зима моего восемнадцатого года были отравлены для меня сомнениями в своем благоразумии, опасениями, что отец и мать считают меня упрямицею, капризницею за от-казы женихам. -- Наконец, я убедилась, что страх за отношения к матери и отцу был напрасен, и вместе с этою боязнью затихли мои тайные упреки себе. Если бы я действительно поступила неблагоразумно, отвергая женихов, которые были ненавистны мне, то могли ли отец и мать, при своей заботливой любви, предоставить мне такой полный произвол? Они старались бы отклонить меня от вредного упрямства упреками, наставлениями. По крайней мере, они показывали бы мне недовольный вид. Ничего этого нет.
После отказа Волкову матушка сама успокаивала меня, после отказа Фролову, сделавши уступку обычаю несколькими слабыми замечаниями, она прямо перешла на мою сторону: сама сказала, что нельзя итти за человека, если он не нравится, что заманивать женихов -- низость, которая и не привела бы к счастью девушку с моим простым характером; что если бы я и осталась в девушках, отец и мать не стали бы отягощаться мною, попрекать и осуждать. Они оба продолжают считать меня рассудительною девушкою. Зачем же мне мучить себя?
Эти мысли утвердились во мне к концу зимы. Когда я отказала третьему жениху, моя уверенность за отношения к матери и отцу совершенно оправдалась: матушка не сделала мне ни малейшего упрека; сказала только, что и не ждала от меня согласия итти за жениха, который нисколько не лучше двух первых, и прибавила, что я остаюсь для нее и отца, попрежнему, умною, рассудительною девушкою, доброю, послушною дочерью, которой они всегда были, всегда будут довольны.
Чего было опасаться мне теперь, о чем тосковать? Я стала беззаботна, весела, как в старину. Это спокойное настроение души возвратилось ко мне перед началом весны 1851 года; и через несколько времени в моем дневнике явилась отметка: