"22 (марта 1851). У нас были гости: Шатиловы, Симоновы, Ершовы. Наш двор уже совершенно сух и мы весь вечер играли в горелки: Леночка, Саша, Анюта Шат., Варенька, Надя Сим., Катя Ерш., трое нас, шестеро Каталонских,-- целых 15 человек! Было очень весело. Гости уехали поздно, в 12-м часу. Потом я долго мечтала".
Через пять дней, был день моего рождения и я нахожу замечание, по которому вижу, что совершенно верны мои воспоминания о впечатлении, которые оставила во мне моя вторая бессонная ночь.
"27 (марта). День моего рождения. Мне исполнилось 18 лет, Маменька купила мне очень миленькую шляпку и дала Сашеньке, чтобы она подарила мне. Шляпка стоит 7 рублей. Премиленькая. Вечером были гости: Шатиловы, Симоновы, Траховские, Ершовы, Репинские. Танцовали. Когда все разъехались, мне не спалось и я стала мечтать; но вздумалось пересмотреть свой дневник за прошлый год. Увидела, что в прошлом году я была еще кокетка. Теперь я исправилась от этого".
Как могла я увидеть, что "я была кокетка" в прошлом году, когда в первую половину его я уже очень сухо держала себя с молодыми людьми, а во вторую половину боялась и убегала их?-- Так я поняла перемену, которую заметила в себе,-- вот в чем была перемена и как была замечена мною:
Пересматривая дневник своего восемнадцатого года, я дошла до 23 июля, прочла слова, в первый раз явившиеся тогда в моих заметках "долго мечтала", и остановилась на них. Мне вспомнились все сцены, которыми играла тогда моя фантазия; я сравнивала их с мечтами, в которых прошла у меня целая ночь после игры в горелки, шесть дней тому назад: какая разница!
Тогда, за восемь месяцев до нынешнего вечера, я сидела у ручья, плескалась в воде босыми ногами; молодой охотник подкрался и смотрел на эту игру,-- вызвался обуть меня,-- и я позволила ему обуть меня!-- и он стал целовать мои босые ноги!-- я осталась недовольна, прогнала этого дерзкого и заменила его молодым человеком, который шел вместе с отцом старичком, и был совершенно мил и скромен; я даже не хотела признаться, что люблю его, хоть мне было очень жаль видеть, как он плачет о моей жестокости; но когда я отдыхала на моем Севильском балконе над Гвадалквивиром, я опять была такая нескромная девушка!-- Правда, я думала только подшутить над ним, согласившись продвинуть носок ноги сквозь чугунные перила: балкон был высок, я только думала посмеяться, как он будет тянуться и не достанет; но продвигать ногу,-- босую ногу, только в низенькой туфле,-- продвигать с позволением поцеловать ее, хоть бы только в шутку!-- и как я была наказана за нескромную шалость!-- он сбросил туфлю и прижал к своей груди мою босую ногу!-- Правда, я рассердилась на дерзкого и без всякой жалости прогнала его, хоть он был очень хорошенький и я ужасно любила его;-- но все-таки, я была ужасно нескромная: такая шалость!-- продвинуть носок босой ноги сквозь чугунные перила! правда, потом я уничтожила за это Севилью и Гвадалквивир, перенеслась в Верону, у покрытых снегом Альп,-- и на моем Веронском балконе я держала себя уже очень скромно, и Ромео был так мил: ни разу не поцеловал меня, когда мы с ним гуляли по нашему саду. Но потом, опять было столько сцен с босыми ногами!-- однажды, когда я сидела в белом платье в моем Сандомирском саду у фонтана, на скамье, он даже обнимал мои колена, и я не отталкивала его,-- правда, он был очень милый, очень скромный, и все плакал. Но, потом, когда этот гадкий воевода с жесткими седыми усами был убит, и на шум прибежала маменька, прибежали все, было опять обручение, я даже целовалась с моим женихом!-- Было столько таких сцен! все целовали мои ноги,-- однажды даже плечо!-- о, как я рассердилась тогда!-- но сколько раз я целовалась с моим женихом!-- какая ветреная была я тогда!-- ужасно!
Теперь, какая разница!-- Теперь, когда я опять промечтала целую ночь, ни в одной из моих фантазий не было дерзких, целовавших мои босые ноги,-- не было дерзкого, целовавшего мое плечо, не было ничего подобного!-- и это потому, что я не делала никаких ветреностей,-- не мыла ног в ручье, не выходила на балкон с туфлями на босую ногу слушать серенаду; теперь я всегда была скромна, как тогда Джульетта.
Я не поняла, что я стала в моих фантазиях вместо прежнего шаловливого ребенка взрослою девушкою; скромность моих фантазий этой второй бессонницы была понята мною как то, что я перестала быть ветреницею, кокеткою... Счастлива была бы я, если б не произошло этой перемены, обрадовавшей меня тогда, если б я навсегда продолжала мечтать так нескромно, как в первую бессонницу, на моем восемнадцатом году!
Но, начавши возвращаться теперь, на девятнадцатом году, мои мечты сохранили свой новый скромный характер. -- Они стали теперь возобновляться не очень редко: каждый раз, когда какой-нибудь особенный случай нарушал тихое, усыпляющее однообразие моего прозаического образа жизни. В продолжение семи месяцев, с начала апреля до ноября 1851 года, слова "долго мечтала" повторяются в моем дневнике одиннадцать раз: пять раз после поездки за город, в сад; раз после поездки на тот берег Волги; два раза, когда я была на вечерах с танцами под фортепиано и какую-нибудь скрипку родного музыканта, которые назывались в нашем кругу балами; три раза после дней, в которые была сильная гроза. Во время грозы, у меня были мои праздники: я бросала работу, выходила на мой балкон, любовалась тучами, любовалась молниею; потом, когда порывы урагана затихали, я выносила свои цветы на крыльцо под дождик. -- Не только в эти дни наших страшных волжских ураганов, когда все запираются и закрывают ставни, но и в остальные дни, после которых овладевало мною романическое настроение, не было совершенно ничего, сколько-нибудь похожего на романические положения. Мы катались по Волге и ездили в сады только с Каталонскими. Это было все равно, что мы одни. На вечерах не встречался мне никто из молодых людей, кроме таких, какими были в свое время Волков и Фролов (они теперь были женатые люди, потому я и сказала: "были в свое время"; молодой человек в нашем кругу только жених или кандидат стать женихом). Эти молодые люди, с которыми я танцовала, теперь не были даже скучны для меня: я не допускала их говорить о чем-нибудь, кроме их семейных и служебных дел; об этих вещах можно говорить без скуки и с самыми скучными людьми. Я уже не боялась моих кавалеров: у них не было и мысли говорить мне любезности, не только что смотреть на меня, как на невесту. И когда я возвращалась домой с такого бала, мои кавалеры так же мало припоминались мне, как их отцы, матери, тетки.
Но довольно было того, что я возвращалась домой веселая: я любила танцовать; довольно было того, что прерывался однообразный ежедневный порядок моего образа жизни, что мои мысли отрывались на несколько часов от обыденных семейных забот;-- довольно было того, что движение и веселая музыка танцев или свежий воздух полей, садов, нашей Волги пробуждали мой молодой организм от рассудительной хозяйственной дремоты: неопределенная жажда жизни просыпалась во мне; и когда я возвращалась в свою маленькую комнату на мезонине, мои мысли неслись в эфирные пространства, в ушах звучали мелодии, перед моими глазами возникали светлые видения в полусвете месячной, во мраке черной ночи...