Тогда, он очаровал собой всех людей нашего круга, видевших его у Ершовых. Потом, на три пода он совершенно пропадал из виду у них. Когда, в 1848 году, он возвратился в наш город, о нем тотчас же стали говорить: "кажется, он испортился. Он ничего не делал в Москве, только кутил. При таких дарованиях, пробыв шесть лет в университете, он приехал домой ни с чем". Через несколько дней, узнали, что он приехал из Москвы потому, что промотал все. -- Потом, начались те слухи, о которых я говорила. -- Он скоро перестал бывать у Ершовых.
А сначала, он был у них раза два, когда у них собирались гости. В оба раза я не видела его. Он не входил в зал, где мы танцовали. Пробыл в гостиной с пожилыми дамами, пока не устроился преферанс.
На первом вечере, он сидел несколько минут с маменькою; разговорившись, вспомнил, что у нее есть сын, который 3 года тому назад понравился ему, показался умным и любознательным мальчиком. -- На другой день, между наших разговоров о вечере маменька пересказала всем нам, что Лачинов помнит и хвалит Гришу. Когда у Ершовых был опять вечер, брат подошел к Лачинову, стал расспрашивать его о Московском университете. Лачинов был очень ласков, обещал давать Грише книг, журналы.
Потом, как я сказала, я видела мельком однажды Лачинова, когда он входил к нам. Спорила против него с Гришею. Потом, перестала говорить о нем с братом и не видела ни разу в остальные два года учения Гриши в гимназии. Потом, когда Гриша уехал в Казань, целый год ничто и не напоминало мне о Лачинове.
Семь лет или думать о человеке очень дурно, избегать видеть его, или большую часть этого времени, вовсе и не помнить о нем,-- и вдруг заметить, что в моем милом я люблю его, каким видела за семь лет.
И тогда, в 1845 году, что ж я была для него, что ж он мог быть для меня?-- Ему было тогда 23 года, мне -- двенадцать. Я видела его, он и не заметил меня.
Как же могло быть это, что его тогдашние, совершенно забытые мною черты постепенно воскресали в моей памяти?-- Он был до такой степени забыт мною, что его тогдашнее лицо, быть может, несколько недель рисовалось перед моими глазами, и я не узнавала, чье это лицо; думала несколько дней и все не могла вспомнить.
Брат был с нами уже третий день. Вероятно, в эти дни, он не раз упоминал фамилию своего знакомого,-- вероятно, потому что уже был у него;-- лицо моего милого, весь характер моего милого были так чужды этому знакомому брата, что я слышала о нем и не вспоминала; быть может, и потому, что старалась пропустить без внимания фамилию этого гадкого человека.
И вдруг,-- это было 25 июня,-- в моих невнимательных ушах прозвучали громкие слова брата: "Я иду к Лачинову", и я вздрогнула, вспыхнула: Лачинов -- это он!
Я поспешно допила чай и ушла в мою комнату. Весь вечер я думала: что ж это, как же это он -- Лачинов? Я не могла понять ничего. Мне было только стыдно за моего милого, что он -- Лачинов. Как я запишу это в мой дневник?-- я писала в него все; как я запишу в него такой стыд: "я влюблена в Лачинова?" -- Я не писала в этот день своего дневника. Я сказала себе: я разлюблю его. День шел за днем. Теперь, каждый день, неотступно весь день, весь вечер я думала о моем милом, все хотела разлюбить Лачинова, сделать, чтобы мой милый не был он.