-- Ты задумчива, или грустна, Лиза,-- сказала маменька,-- я замечаю уже два дня, что ты какая-то унылая.
-- У меня болит голова, маменька,-- сказала я.
-- Напейся липового цвета или малины.
-- Напьюсь, маменька. -- И вечером налила себе липового цвета. Я уже должна была притворяться!-- Боже мой, что это со мною? Боже мой, какая гадкая стала и я сама! Вот что значит полюбить дурного человека!-- Как я запишу это, что стала притворщицей, обманула маменьку?-- И я не вела моего дневника.
Я не знаю, сколько дней прошло в этом. -- Лачинов... Лачинов... Мне уже хотелось слышать о Лачинове. Но как я могу слышать о нем? Того, моего Лачинова, уже давно, давно нет. Этого дурного, гадкого, я ненавижу; об этом стыдно и гадко мне говорить. -- И все-таки я заговорила.
Брат вошел в мою комнату за книгою и, взяв ее, пошел читать на мой балкон.
-- Ты давно не был у своего Лачинова, сказала я.
-- Лиза, это нехорошо. Зачем быть такою злою? К чему эта насмешка, даже хуже, какая-то ненависть? что он сделал тебе? И разве я надоедаю тебе им? Кажется, еще ни разу не произносил его фамилии.
-- Двадцать раз. Я не понимаю, как можно быть дружну с таким дурным человеком.
-- И не поймешь, потому что... -- Лягушки сидят в своем болоте, и квакают,-- проворчал брат сквозь зубы.-- И думают, что очень приятно жить в их болоте. Человек тонет в нем; это для них скандал, безнравственность.