-- Кто ж держит его в нашем болоте?
-- Лиза, я не узнаю тебя. Ты была хороша тем, что по крайней мере не говорила, когда не понимала. С чего ты вдруг вздумала быть злой?-- Брат с досадой ушел.
Неужели этот разговор перевернул все мои мысли, все мои чувства?-- По крайней мере, я не помню ничего другого. Правда, впрочем, я всегда была добра; правда, никогда не любила бранить людей. Я всегда любила только жалеть о тех, которых осуждала. Я думаю, что и до этого разговора я плакала, зачем мой Лачинов стал таким, о котором стыдно, гадко мне думать. Не помню, когда я начала плакать об этом. Помню только, что сначала я улыбалась, когда узнала моего милого в нем, потом стала плакать о нем.
Неужели нельзя спасти его?-- думала я. -- Я должна спасти его...
Я не знаю, в какой день я написала; я знаю только в какой день он прочел мое письмо.
"Я люблю вас. Я должна спасти вас. Вы должны быть добрый: вы так любите брата; он всегда защищал вас. Вы были противны мне,-- как же я полюбила вас? Вы не такой, какой вы теперь. Я видела вас в 1845 году. Тогда, вы были прекрасный; все хвалили вас. Приезжайте к нам. Я люблю и спасу вас. Л. Свилина".
Это письмо хранится у меня. На нем рукою Лачинова написаны цифры 11. Это значит "11 июля". Цифры эти написаны много раз,-- вверху, внизу, на строках;-- будто он сидел, задумавшись, и машинально чертил, чертил...
Я положила это письмо в одну из книг Лачинова, собрала несколько книг, связала их шнурком и ждала, когда брат пошел к Лачинову. -- "Гриша!-- скричала я с балкона, когда он стал сходить с крыльца. -- Я забыла: возьми, отнеси эти книги". -- "Бросай, я ловлю",-- сказал он. -- Я бросила.
Что, если он развяжет? или Лачинов развяжет при нем?-- "Гриша!-- кричала я, выбегая на крыльцо. -- Гриша, вернись! Я забыла!" -- Но он был уже за воротами. Я подбежала к окну на улицу; брат шел уже дальше губернаторского дома.
Гриша принес несколько книг взамен отданных. Не сказал мне ничего особенного.