-- При вашей недоверчивости ко мне,-- говорила она,-- могу ли я требовать, чтобы вы молчали по моим только словам? Не могу, Лизавета Арсеньевна. Но вот о чем я прошу вас: чтобы вы посмотрели сами и убедились. Приезжайте ко мне вместе с Машенькой послезавтра поутру, когда у меня будет Николай Евграфович. Посмотрите на него сама, правду ли я говорю, что надеюсь выдать Машеньку за этого человека: взгляните, тогда судите сама и поступайте, как вам будет угодно.
Просьба была умеренна, разумна. Как буду я вступаться в отношения, если не хочу ближе узнать их?-- Она требует только того, чтобы я сама посмотрела, как следует поступить. Она лучше всех нас понимает жизнь; что, если я хочу расстраивать счастье Машеньки?-- Старуха заговорила меня, подорвала все причины моего прежнего недоверия к ней; я поддалась ее изворотливому уму.-- "Извольте, Дарья Ильинична, я приеду",-- сказала я.
Но едва произнесла это, одумалась. Нет, не может быть права женщина, которая хочет вести сватовство дочери тайком от матери!-- Я покраснела. Мне совестно отступиться от вырвавшегося слова. Но я превозмогла ложный стыд.
-- Нет, я не имела права соглашаться, Дарья Ильинична, сказала я: -- простите меня: я не приеду. Умоляю вас, выведите меня из затруднения. Как же устранить Анну Ларионовну? Как становиться между матерью и дочерью?
Вспоминая этот случай, вспоминая всю мою жизнь, я спрашиваю себя: когда же, в чем же хотела я быть отступницею от патриархальных правил моего воспитания? Положа руку на сердце, говорю: я всегда хотела быть верна им...
-- Разве я думаю устранить Анну Ларионовну?-- сказала Дарья Ильинична: -- Но было бы напрасно говорить с нею, пока еще нечего говорить. Вмешать ее теперь, значит расстроить все. Судите сама: он виделся с Машенькою только два раза; когда же было утвердиться в нем расположению к ней? Надобно дать окрепнуть этому. А то, вдруг приступать с ножом к горлу: "сватай";-- что же другое значило бы вмешивать мать?
Еще так недавно, я сама думала о том, что лучше б, если бы молодые люди не нашего круга могли видеть меня просто как родственницу своих знакомых, когда вовсе не думают о невестах и сватовстве: быть может я понравилась бы кому-нибудь из них, и он понравился бы мне. Теперь, это счастье достается Машеньке,-- и я буду расстраивать его!-- Еще так недавно, я думала о том, что дурен, вреден обычай нашего круга смотреть на молодого человека, как на жениха, едва он заговорит с девушкою: -- неужели я сделаю, чтобы тотчас же явилась мать и чтоб ее вид говорил: "милостивый государь, извольте-ка сватать мою дочь, которую видели два раза; по-нашему знакомиться нечего, а прямо объявляй себя женихом". Во мне происходила сильная борьба. Но привязанность к принципам нашей доброй, скромной жизни победила. Дарья Ильинична хотела хитрить; я была приучена отвращаться хитрости. Старуха хотела заманивать жениха; мне внушено было считать это делом дурным, из которого не может выйти счастливого супружества для девушки с хорошим сердцем. "Не нам и не нашим дочерям поступать бесчестно",-- говорили матушка и Анна Ларионовна о закидывании сетей женихам. Пусть матушка и Анна Ларионовна слишком просты; пусть они похожи на малых детей, как говорит Дарья Ильинична. Но Машенька воспитана такою же. Она не будет счастлива в замужестве, если жених пойман хитростью. Она простодушна и честна. Не ей жить обманом. -- Я твердо повторила, что не приеду.
-- Подумайте, Лизавета Арсеньевна,-- убеждала и умоляла старуха. -- Вы ставите большое затруднение счастью Машеньки. Ваша Анна Ларионовна -- ох!-- ей ли обращаться с людьми, которые живут в свете? Она все погубит, посмотрите на него сама, прошу вас ради счастья Машеньки, ради счастья всего их семейства.
Но я осталась тверда: "не приеду и не приеду". Дарья Ильинична заплакала. -- У меня было одно: "не приеду и не приеду".
-- Нечего делать с вами, Лизавета Арсеньевна,-- сказала она наконец. -- Но богу известно, какой вред может произойти от вашего упрямства. Когда приедете домой, скажите Машеньке, чтоб она рассказала матери. Бог вам судья, Лизавета Арсеньевна: отнимаете вы счастье у Машеньки.