Он был раздражен; он был несправедлив; но в его словах была та часть правды, что мне самой казалось так тогда, во время получения писем от Чекмарева; потому я и требовала, чтобы Машенька не говорила с Анною Ларионовною об этих письмах.
На другой день, Симонов уехал в Казань. Через две недели, Каталонские получили короткое письмо от дочери, я длинное письмо от Симонова и еще более длинную приписку от Машеньки. Они повенчались, но решили не возвращаться в наш город. -- Симонов писал мне, что Машенька никак не согласилась бы возвратиться и если бы даже она была готова на это, он сам отговорил бы ее. -- "Ваше прекрасное общество слишком глупо",-- писал он. Это были слова раздражения, слова не вполне справедливые. Но я должна была признаться, что мысль Машеньки и его -- не жить в нашем городе совершенно основательна. -- Он писал, что они едут в Петербург; он будет искать себе должности где-нибудь в другой провинции.
Потом, Машенька писала мне из Петербурга сначала довольно часто. Она хвалила мужа; говорила, что она счастлива;-- в этом я была бы уверена и без ее слов. Но она жаловалась на петербургскую жизнь, скучную, пасмурную, как петербургский климат. Я предполагала, что Машенька нуждается? Разумеется это было так. Через несколько времени, брат написал мне, что иногда бывает у Симоновых, что Машенька действительно очень счастлива своим мужем, но что они терпят нужду и что это очень мучит Симонова. -- "Кто привык пользоваться удобствами и привольем провинциального города",-- прибавлял брат,-- "тому невыносима петербургская жизнь, скучная, однообразная для людей, которые не имеют огромных средств. То, что составляет преимущество Петербурга над провинциею, например, для меня, не существует для Машеньки и ее мужа. Машенька старается быть веселою и бодрою; но вянет в Петербурге". -- Брат говорил, что Симонов постоянно хлопочет получить место в провинции; но порядочные должности достаются не легко и не скоро. -- Когда я сама стала жить в Петербурге, я увидела, что он может понравиться только тем из провинциалов, которые честолюбивы, или таким, которые лишь в нем могут иметь деятельность по своему природному влечению, как например, мой брат, или таким, которые по своему исключительному отношению к обществу лишь а Петербурге могут иметь спокойствие и свободу... Всем другим Петербург душен и тесен.
Года через три, Симонов добился должности советника в Курске. Он и Машенька были в восторге; и действительно, они ожили, переехав туда. Машенька призналась мне в письмах из Курска, что тосковала в Петербурге, как в тюрьме, и что даже здоровье ее было расстроено лишениями и скукою.
Я знала это и прежде, как я сказала, через моего брата. -- За что пропадают в бедности и скуке лучшие годы ее?-- думалось мне, пока она жила в своем долгом петербургском изгнании;-- как тяжелы последствия минутного ничтожного забвения о том, что для девушек, подобных нам, только прозаическая рассудительность обеспечивает спокойствие и довольство жизни! Всякое уклонение от старосветских понятий я нравов гибельно для нас.
VII
СЧАСТЛИВЫЕ ГОДЫ
Сравнивая мою довольную жизнь с лишениями, которым подвергалась Машенька, я не могла не благодарить природу, которая оградила меня от всяких бед холодным благоразумием.
Я была права, считая себя счастливою. После свадьбы Машеньки, мои годы шли без тревог за любимых мною. Старшая из оставшихся сестер Машеньки была годом моложе моей сестры, а Саше было только пятнадцать лет, когда Машенька покинула нас. Я очень любила обеих этих девушек, мою Сашу и Вареньку, почти также мою. Но от них не могло быть никаких огорчений для меня: они еще играли в куклы,-- тайком от подруг, разумеется.
Я была спокойна не только за настоящее,-- также и за будущность моей сестры. С детства, она и Аркаша Каталонский назывались невестою и женихом. Шутка делалась похожа на правду. Приехавши на каникулы вскоре после отъезда старшей своей сестры, Аркаша стал говорить мне, что Саша красавица и умница, что он серьезно смотрит на нее, как на свою невесту. -- "От всей души желаю, чтобы это было так, Аркаша", отвечала я: -- "Она очень любит вас". Перед отъездом в Казань, он заговорил, что хочет просить наших, чтоб их обручили. -- "К чему это, Аркаша?" возражала я: -- "кто думает мешать вашей свадьбе, если у вас сохранятся те же мысли через два года?" -- Ему оставалось два года до окончания курса. Он поспорил, но согласился не требовать этой формальности. Уезжая, взял с меня обещание писать ему о Саше и заставлять писать ее.-- "Аркаша, вы сам первый станете неисправным корреспондентом", говорила я. -- "Нет, Лизавета Арсеньевна, клянусь вам". -- Я звала его Аркащею, а он меня -- Лизаветою Арсеньевною, хоть я была годом моложе его. Но все обращались со мною так, будто я была пятнадцатью годами старше своих лет.