Как я говорила с Устиньей Максимовною, я почти не помню; почти не помню и того, что говорил мне Иван Николаевич. Но он был истинно порядочный человек; потом, я помню, он стал упрекать Устинью Максимовну, она рассердилась и на него. Мы с ним поехали к нам.

Машеньки все еще не было. Иван Николаевич тоже поехал искать ее.

Весь вечер мы провели в невыразимой тревоге. Машеньки не было нигде. У всех была мысль: не бросилась ли она в Волгу? Ее видели торопливо идущую вниз по нашему проулку к берегу. Потом нашли людей, которые видели ее идущею по берегу. Половину ночи мы провели в отчаянии.

Был уже второй или третий час ночи, когда мы получили известие о ней. Мне принес письмо немец из Баронского,-- это пристань, в 60 верстах вверх по Волге от нашего города. Добрый колонист исполнил просьбу Машеньки тотчас же итти ко мне, хоть будет глубокая ночь, когда пароход привезет его в наш город.

Машенька вышла из дома, не помня куда идет. Когда опомнилась, увидела себя на берегу Волги. Затем ли шла она к реке, чтобы броситься в воду, она сама не знает. Но теперь, ей пришло в голову, что надобно искать убежища в женском монастыре, который стоит на берегу. Она пошла по направлению к нему. Вдруг, раздался свисток парохода, она побежала на него и вошла в каюту. У ней была одна мысль: скрыться от родных. Когда пароход отплыл далеко от берега, она сказала капитану, что у нее нет билета, нет денег, нет ничего: она села на пароход как была в комнате. -- "Куда ж вы едете?" -- "Я сама не знаю куда".-- "Зачем?" -- "Сама не знаю, зачем; но я продам свою мантилью и отдам вам деньги, только дайте мне уехать подальше".-- И капитан, и пассажиры стали с участием расспрашивать ее. Она должна была сказать свое имя. Нашлись люди, слыхавшие, что дочь чиновника Каталонского выходит за Симонова, помощника управляющего удельною конторою. Она должна была признаться, что она ушла от родных, жениха. Тогда пассажиры и капитан стали советоваться, что можно сделать для нее. Куда она уедет от родных, где найдет приют? Есть ли у нее знакомые в Вольске, Хвалынске, Самаре, Казани?-- Только теперь, она услышала, что пароход идет вверх по Волге. -- В Казани, у нее есть брат, студент. -- Пассажиры заставили ее написать это письмо, чтобы отправить его для успокоения ее родных, с первой пристани, с первым пароходом, который пойдет вниз. -- "Они все уговаривали меня возвратиться; но убедились, что я не послушаюсь,-- писала она,-- и как я возвратилась бы к ним? Зачем? Я знаю, мне были бы невыносимы их подозрения, упреки; пусть они и не стали бы упрекать вслух, все равно, я знаю, как уни~ жена я в их глазах. Перед ними не оправдаешься. И какой стыд перед всем городом. Как могла бы я оставаться в нашем обществе?-- Брат не будет вздыхать и коситься. Он не такой, как отец и маменька".

Я не могла показать Анне Ларионовне и отцу Машеньки письма с такими словами против них... Эти жестокие мысли были и несправедливы: Анна Ларионовна не стала бы мучить дочь; Машенька сама должна почувствовать это, когда первое волнение ее пройдет... Но в сущности, ее решение не было неправильно при той уверенности, какую она имела, что тетка жениха приехала расспрашивать и упрекать по поручению жениха, что свадьба расстроилась. Ее жизнь в семействе надолго стала бы слишком горька. Наш круг добр и хорош; но...

Я не могла показать письма Анне Ларионовне; успокоила ее хоть тем, что Машенька жива и поехала к брату; между тем, велела заложить нашу лошадь тотчас же ехать к Симонову. -- "Как можно, Лиза? В третьем часу!-- Пусть едет твой отец; если уж не хочешь отложить до утра",-- останавливали меня. -- "Нет,-- сказала я,-- он встревожен не меньше вас и не сердится только на одну меня".

Действительно, он не спал, хоть был утомлен разъездами по всему городу до поздней ночи. Трудно представить себе, как он обрадовался. -- "Завтра же беру отпуск и еду в Казань",-- сказал он.

Когда мы с ним стали говорить более спокойно, я высказала ему то, что особенно мучило меня теперь: я считала себя виноватою в этом шуме. Зачем я не посоветовала Машеньке, чтоб она показала матери письма Чекмарева в то же время, как получала их? Если б это было сделано, Анна Ларионовна не была бы поражена приездом и словами Устиньи Максимовны, не дала бы ей кричать, не отвечала бы ей только стонами: "Ах, что наделала моя дочь! Ах, какой стыд!" -- Машенька увидела бы, что мать защищает ее и не убежала бы...

-- Понятно, Лизавета Арсеньевна,-- с раздражением сказал Симонов. -- Вы сами понимаете, что с этими людьми невозможно говорить, невозможно иметь дела. Вы думаете, ваша Анна Ларионовна не подняла бы шума, если бы Машенька показала ей письмо Чекмарева. Поняла бы, что нельзя ахать и плакать. Она сделала бы скандал, Машенька была бы тогда же обесславлена на весь город материнским усердием к защите ее репутации. С этими людьми нельзя иметь никакого дела, кроме как по хозяйству: в этом они хороши.