-- Вы называете предрассудком то мнение, что для брака нужно взаимное уважение и некоторая, хоть небольшая симпатия?
-- Для брака?-- сказал он и замолчал. Что хотел сказать он?
-- Когда вы женились, m-r Левандовский, неужели у вас и вашей невесты не было расположения друг к другу?
-- Было, вы правы: для брака необходимо уважение и сочувствие. Но прежде всего надобно слушаться медиков.
Зачем он дал такое ударение этим словам: "для брака"?
-- Может быть, m-r Левандовский, мое здоровье восстановилось бы, по крайней мере, не было бы так дурно, если б я мсгла вести тот образ жизни, которого оно требует. Но я не могла исполнить всего, что считала нужным. Это потому, что прежде я старалась скрывать свою болезнь. Но теперь, когда родные знают ее, то все равно. Я сплю на жестком; но быть может, сплю слишком долго. Я очень умерена в пище, но ем то же, что другие. Я могу есть гораздо меньше, ограничиваться какою бы то ни было самою невкусною диэтою; я могу спать только четыре часа в сутки. У меня достанет характера.
-- Все это значило бы напрасно изнурять себя. Напротив, всякий аскетизм усиливает вашу болезнь;-- даже и тот, который относится к пище; и всякий другой.
Я поблагодарила его за совет и спросила, как нравится ему наш город, и не жалеет ли он и его жена о Москве.
Этот разговор имел большое влияние на развитие моих мыслей, но уже гораздо позже. -- Теперь, и еще долго потом, у меня бывали минуты такого страдания, когда я готова была на все в мире, чтобы избавиться от нестерпимой боли; бывали и минуты дерзкой страстности в мыслях; но это были только минуты, как в середине того разговора с матушкою. Вообще, я была тверда в том, что называла тогда всеми добрыми именами. Я не хотела быть дурною. Я боялась понимать смысл слов Левандовского, отталкивала от себя размышление о них, твердила себе: "он не хотел сказать ничего, кроме того, что я слышала от матушки. Мое испорченное сердце дает ложное толкование его незначительным толкованиям. О, как дурна стала я! Я готова самые невинные слова превращать в безнравственные внушения".
Во мне еще не было смелости отвергать принципы моего воспитания. Но у меня не было и силы безропотно переносить мои страдания. Этот долгий период болезни до приезда брата был временем отчаяния и горечи, которая переполняла мою измученную душу, тайно изливалась на все, в чем я видела тогда причины моих страданий.