"Тайно", сказала я. Нет. Однажды, у меня недостало твердости сохранить молчание. Вечно будет прискорбна мне память об одной -- к счастью, только одной, но жестокой ране, которую нанесла я сердцу матушки. Я не хотела бы, чтобы меня называли чудовищем. Я сама не могу простить себе того, что оскорбила свою мать... Но клянусь, это было потому, что мой рассудок затмевался.
Моя память не могла смешать с другим этот вечер, вечер, когда я оскорбила мою мать!.. 3 сентября -- черный день 1856 года,-- черный день моей жизни.
Вакансия инспектора в Казанском округе не открывалась больше года после того, как Аркаша кончил курс, и до следующего лета Аркаша прожил в деревне, ожидая, пока освободится для него должность учителя в нашей гимназии. Он кончил приготовление своего воспитанника к университету, поехал с ним в Казань, помогал ему заниматься во время экзаменов, и с тем вместе поближе узнать о положении дела по своему определению на должность. 2-го сентября мы получили от него письмо, что, наконец, на-днях произойдет перемещение, которого он так долго ждал. Он решил не уезжать из Казани, пока не получит бумаги о своем назначении в нашу гимназию. -- "Ура! готовьте свадьбу!" -- весело прибавлял он.
На другой день, сестра обедала у своих будущих родных и осталась там на вечер. После обеда и отец ушел туда; матушка легла уснуть. Я ушла к себе на мезонин, стала читать; но была еще слишком взволнована вчерашним письмом. Хотела одолеть свои мысли, занявшись французским языком, но раздражение нервов, мучившее меня и накануне и в это утро, разразилось жестоким припадком истерики. Чтобы не разбудить матушку, я сдерживала стоны. Это увеличивало мои страдания, и оно дошло до того, что я лишилась памяти. Очнувшись, я чувствовала себя совершенно изнуренною; матушка сказала, что больше часу хлопотала со мною. Она продолжала ухаживать, несмотря на то, что сама была очень утомлена. Я стала просить ее уйти, потому что теперь мне легко. Она отвечала, что боится оставить меня одну, и продолжала ухаживать: то поправляла мне подушку, то предлагала выпить холодной воды, то подавала нюхать спирт. Мои нервы начали опять раздражаться.
-- Маменька, вы устали; идите, отдохните,-- сказала я голосом, уже дрожащим.
-- Нет, Лиза, побуду еще с тобою. Ты видишь сама, как ты слаба: и голос у тебя еще больной.
-- Идите, маменька, прошу вас,-- сказала я сквозь слезы.
-- Видишь, с тобой опять нехорошо,-- отвечала она. -- Вот выпей водицы.
-- Отстаньте от меня, умоляю вас!-- проговорила я с ожесточением. -- Теперь поздно ухаживать. Надобно было больше заботиться обо мне прежде.
-- Лиза, ангел мой!-- печально произнесла матушка.