-- Да, маменька, теперь поздно. Вы должны были знать это прежде. Вы могли предотвратить это. Я была глупа, не понимала. Вы должны были иметь рассудок за меня. Если бы вы были хорошая мать, вы побранили бы меня, заставили бы меня итти замуж, и этого не было бы. Вы погубили меня.
-- Принуждать, Лиза! Подумай, что ты говоришь! Можно ли принуждать?
-- Это была ваша обязанность. Вы причина всех моих страданий. Вы виноваты и в том, что я отказывала женихам. Зачем вы приучили меня читать книги? Вы должны были знать, что это лишнее для меня, что это повредит мне. Вы виноваты, что мне стали не нравиться люди, между которыми я должна была выбрать мужа. Через вас моя молодость была лишена всякой радости, мое здоровье погибло, ни один день не проходит для меня без мучений.
Мой голос прерывался криками и хохотом. Припадок возобновился.
Когда я опять пришла в себя, у меня не было силы броситься к ногам матушки. Я могла только говорить "простите меня, бедная маменька" -- "я обидела вас". -- Она сказала, что не думала обижаться, и запретила мне говорить. -- "Молчи, тебе вредно. -- Пожалуй, я уйду. Надобно бы уйти тогда, как ты и просила". -- Я сказала, что теперь все прошло, и просила ее остаться. -- "Ужасно мудрено, как поступать в такой болезни,-- сказала она, опять в защиту себе,-- и не слушаться нельзя, и оставить одну -- тоже боишься".
Так. Она не сердилась на меня. Между нами не могло быть неудовольствий. Но она понимала, что слово, которое высказывается в самозабвении, открывает самую глубокую тайну души. Узнать, что человек любимый вами, искренно любящий вас, считает вас причиною своих страданий -- это очень горько. Пусть он несправедлив, пусть он сам понимает, что несправедлив против вас. Но вы любите его, и поэтому ваше сердце разделяет все его чувства, даже те, о которых вы оба знаете, что они ошибочны. После моих упреков, матушка очень долго винила себя в моих страданиях. -- "Сижу, бывало,-- говорила она мне потом,-- и думаю: как же я не виновата? Я ей мать. Если бы не было в чем-нибудь моей ошибки, как же она стала бы несчастна?"
Это был единственный случай, когда я потеряла власть над своими словами. Вообще, замечали во мне только одно: часто бывало, что я вдруг вставала и уходила в свою комнату. Они приписывали слабости, думали, что я ухожу лежать, отдохнуть. Они не знали, что характер мой изменился. Я умела скрыть от них эту порчу, но я не узнавала себя.
Прежде я была ровного, кроткого характера. Я родилась бы слишком дурною, если бы не выросла доброю и мягкою. Никто никогда не притеснял и не обижал меня. Наше семейство жило дружно.
Но теперь, часто кипела во мне желчь, я ненавидела, меня терзала зависть.
Сестра не подозревала, какую злобу я часто чувствую к ней. Она видела только, что попрежнему радуюсь ее счастью. Я и радовалась ему, когда владела собою. Но когда болезнь пересиливала мой рассудок, я мучилась завистью к ней. Какой борьбы стоило иногда мне слушать ее рассказы об Аркаше, о ее и его любви ко мне, о том, как счастливо мы будем жить. Я собирала все добрые силы моей души, чтобы сочувствовать ей и обыкновенно это удавалось мне, пока я видела передо собою ее невинное лицо. Но какими злыми слезами плакала я потом в моей комнате, когда никто не мог подсмотреть, как дурно стало мое сердце.