Это было поутру. "Слышишь, Лиза? идет пароход сверху; не на нем ли он?" -- и она потащила меня на балкон. "Скажи, Лиза, приедет он на этом пароходе?" -- И я должна была шутить, быть веселой: могла ли я огорчить ее, не показывая ей симпатии?-- "Он, он, Лиза! Какой он догадливый! Он знал, что я буду смотреть, ждать! Перешел на ту сторону улицы, чтобы я могла увидеть! Лиза, скажи, что это он". -- Я должна была сказать, что это он. Но еще нельзя было рассмотреть. -- "Ты опять обманываешь, Лиза, как вчера! Ты тоже еще не видишь, он ли. Что, если это опять не он, как вчера?-- Я должна была шутливо отвечать, что опять буду утешать ее, как вчера.-- "Лиза, снял шляпу, поклонился!-- идем, бежим к нему",-- она тащила меня. -- "Саша, да вспомни, что ты хотела одна встретить его, не хотела никого допустить разделить с тобою эту честь". -- "Иди, душенька, Лиза, скорее!" -- "По крайней мере надень шляпку и позволь надеть мне". -- Мы надели шляпки и пошли встречать Аркашу. На долю мне досталось вдвое больше объятий и поцелуев, чем каждому из них: обняв ее, он непременно обнимал и меня; поцеловав его, она бросалась целовать и меня.

Но это началось бесконечно, когда мы уже вошли за ворота; на улице -- мы обнялись только несколько раз;-- на улице они все повторяли, что мне, собственно мне они обязаны своим счастьем... и потом, каждый день, каждый час были те же уверения и от него, и от нее. Могла ли я не платить им любовью за такую привязанность?

Правда, я не изменяла своей обязанности быть полезною для Саши. Правда, я понимала, что сестре легче говорить с сестрою, нежели с матерью, как бы ни была добра и ласкова мать. Правда, я понимала, что ей легче принимать советы от меня, нежели от матушки. Но и без моего примера, и без моих разговоров, Саша выросла бы хорошею девушкою. Они преувеличивали пользу, которую принесла ей я. Она была воспитана жизнью нашего семейства, эта добрая жизнь сложилась не под моим влиянием. Сестра, как и я, всем обязана матушке.

Скорее, могу я согласиться, что не была бесполезна для Аркаши. При живости своего характера, он мог бы потерять время в университете, как терял до последнего года в гимназии. Может быть, он и не поехал бы в университет, если бы я не стыдила его. Впрочем, и в этом он преувеличивал мое влияние на него. Тут много значил пример моего брата.

Но если я спорила против их преувеличенной признательности, то не могла не ценить их любовь, которою одною объясняется эта ошибка и Аркаши, и сестры. Но их любовь ко мне, бывшая прежде самою сладкою моей радостью, отравляла теперь мою жизнь.

Я старалась развлечь себя заботами о свадебных приготовлениях. Напрасно. Он и она терзали мое завистливое сердце своими ласками при встрече; как прежде, сестра делилась со мною всеми своими мыслями об Аркаше, как прежде он описывал мне свою любовь к ней, так и теперь; я не могла сделать, чтобы не быть беспрестанно третьего при их разговорах; было бы слишком грубо отталкивать их доверчивую симпатию, и они воображали, что я радуюсь на их нежные ласки друг другу...

Я и не отталкивала, я и радовалась: у меня недоставало силы отказать себе в тоскливом наслаждении, какое давали мне их жаркие разговоры, и я не могла отводить глаз от их ласк; каждый поцелуй их разливался огнем и по моим жилам, и от их нежных слов друг другу трепетало, замирало и мое сердце... Нет, это не было мучение -- это было упоение, и в этой чаше смертельной горечи я пила восторги.

Да, и я была невестою, страстною невестою, и я была новобрачного, робкой и нежной, пламенной и стыдливой новобрачного,-- невестой без жениха, новобрачного без мужа, невестой и новобрачной вдовой, вдовой.

О, это время, время блаженства!

Я твердо хотела не нарушать счастья их, радости всех наших. И как велика может быть власть воли над нервами!-- я все это время выдерживала мои волнения: со мною не бывало припадков днем и я успевала скрывать, что бывало со мною по ночам.