-- Не могу, Софья Васильевна; потому что не умел бы продолжать так рассудительно и хозяйственно. Любовь, увлечение, поэзия -- этим извиняются ошибки женщины; но тут нет ничего подобного. Болезнь и предписание медика не дают нравственного оправдания развязке, которую легко предвидеть.
-- Я не думала, что вы такой моралист, Онуфриев. Если вы так строг, зачем же вы пишете романы? Пишите проповеди.
-- Нравственность может быть забываема для поэзии. Но я сказал: здесь нет поэзии, потому нет извинения.
Хозяйка переменила разговор. Она была, очевидно, в неудовольствии на Онуфриева и сделалась очень суха с ним. Потом стала говорить исключительно с кузиною и сестрою. Благодатский встал и пошел в кабинет. Через несколько времени Онуфриев последовал его примеру.-- Тогда Благодатский возвратился.
-- Благодатский, зачем вы расхваливали его последний роман?-- Я читала: скучно. Я думала: верно, не понимаю. Но вот поговорила с вами и вижу: он глуп. Вы виноват, Благодатский: зачем хвалили его, и ввели меня в такую ошибку. Начать читать при нем, и просить, чтоб о" дописал.-- За это вы должны сам дописать.
-- Извините, Софья Васильевна. Только я не умею придумывать ни происшествий, ни лиц. Вы скажите мне, что написать, и я напишу.
-- Хорошо. Я все знаю, что дальше.
-- Но прежде дочитаем, что тут зачеркнуто: еще довольно много.
-- Тут о дуэте; я сказала бы это в двух словах, а у ней длинно. Но все равно, пожалуй, читайте.
Благодатский опять раскрыл тетрадь и стал читать: