г) К стр. 456

-- Продолжайте теперь, Софья Васильевна, что она говорила вам дальше,-- сказал Благодатский, положив тетрадь.

-- Она стала грустить о своем потерянном здоровье, вспоминать как проходила ее бедная жизнь: ни одной своей радости. Так ли живут другие? Ей стало думаться, как весело идет жизнь ее соседок: видно, что все три заинтересованы кем-нибудь, любят, любимы; бедная!-- ей сделалось так грустно, что она стала плакать. Очень много плакала; почувствовала, что с нею начинается истерика. Пошла вскоре домой. И возобновилось то, что предсказывал ей Левандовский.

-- Но,-- продолжала хозяйка пересказывать слова новой знакомой, которая понравилась ей: -- но, говорит она, эти грезы очень разнились от прежних, в своих больных мечтах, ей грезилось не то, что знакомые люди, а как это называется, Благодатский?-- фантомы?-- Бог знает какое лицо и довольно неопределенные черты. Разумеется, кого ж она тогда стала представлять себе? Этот Аркаша, как она зовет его, был ей все равно, что брат и, кроме того, жених ее сестры, а из остальных никто не нравился ей: все пошлые, с дурными манерами, необразованные, глупые, противные. А теперь ей стал грезиться Озерецкий.

Если бы вы знали, как мне было стыдно, что я думаю об Озерецком,-- говорит она. Лучше бы думать обо всяком другом. Как же, Благодатский, не так?-- Должно быть правда. Какие же были между ними отношения? Самые дружеские, бесцеремонные, конечно, как будто они родные. Мне было ужасно совестно перед собою, что и дружба к нему не отгоняет у меня таких мыслей о нем, говорит она: и хоть бы когда-нибудь прежде он сказал мне какую-нибудь любезность!-- О ней самой, разумеется, нечего и говорить, Благодатский. А тут, вот что!-- Мне, говорит, казалось, будто я изменяю ему, предательница: он думает о ней так хорошо, а она видит его в своих мечтах.

Но,-- говорит она,-- я долго скрывала; а он ничего и не предполагал. Еще бы, Благодатский!-- когда она была такая солидная и они были между собою хороши, вот как мы с вами! В самом деле, вообразите, что я стала бы мечтать о вас, или вы обо мне -- хорошо бы это было? Да и могло бы, например, притти вам в голову, если бы я...-- да нет, нет, я не гожусь в пример: я не такая,-- а вот, Леночка вдруг стала бы мечтать о вас,-- каково б это было?-- и могло ли бы это притти вам в голову?

А между тем, это продолжалось и все усиливалось. Наконец, ей стало думаться: не выдержу я этого; скоро опять счалюсь, как в тот раз. А тогда она перед тем, как слегла, была очень сильная, крепкая; теперь какая ж сила была у нее, когда она должна была садиться отдыхать, прошедши версту?-- Она стала думать: в этот раз я не перенесу. И в самом деле, где ж бы перенести, когда едва перенесла и тогда? Она стала думать: за что ж я умру?-- Разумеется, не хотелось умирать. Все плакала, а это еще больше расстраивало ее, припадки делались чаще, сильнее. По целым дням терпела адское мученье.

Но, говорит, все-таки у меня было твердое решение: лучше умру.

Знаете, Благодатский, она, точно, вовсе не красавица, но лицо очень милое. Я спрашивала ее: а в этот раз вы не подурнели, как тогда?-- Она ничего не говорит. Но, конечно, отчего ж ей было подурнеть в этот раз? Тогда у нее была сила; поэтому были и красные пятна на лице. А тут, какие уж пятна!-- Я думаю, была бледная и очень интересная.

Так она все и думала: лучше умру. А брат и все ничего не предполагали. Только видели, что она стала очень больная и хилая. Знаете, когда брат пожил с нею год и увидел, какая она всегда солидная и холодная, то совершенно поверил словам матери, что она больна вовсе не от той причины, которую он полагал сначала, когда не видел ее. Он совершенно не догадывался и говорил ей: "удивительно, как любишь ты своих. Ты хилеешь оттого, что соскучилась о матери, сестре. Надолго я не отпущу тебя к ним, потому что у них опять одолеет тебя тоска. Но съезди на месяц, когда установится зимняя дорога". Он говорил о зимней дороге потому, что была уже осень, когда стали замечать, что мое здоровье опять становится хуже.-- Видите, если он прежде и думал что-нибудь, то, поживши с нею, бросил и воображать, что у нее могут быть другие чувства, кроме привязанности к родным. Такая солидная и прекрасная была она, или прозаическая, по выражению вашего Онуфриева. Я не прощу вам, Благодатский, что вы так расхвалили его роман и навели этим меня на мысль начать читать, когда он приехал: будто он сумел бы, если б и согласился, досказать как следует, когда так глуп?