Это было далеко не все из написанного Чернышевским. "Эта пачка,-- писал Чернышевский жене,-- незначительная часть приготовленного мною для печати, я выбрал только то, что не нужно мне для справок. Вообще, то, что я пишу, связано -- один роман с другим, другой с третьим,-- так что многое, готовое у меня, должно оставаться в моих руках до отделки следующих рассказов, которыми займусь по переезде".
Все отосланное в этой пачке дошло по назначению, но в свое время не было опубликовано и появилось в печати лишь в 1906 г. в первой части X тома первого Собрания сочинений Чернышевского. Произведения, оставшиеся на руках Чернышевского, повидимому, погибли или при переезде в Вилюйск, или впоследствии при многочисленных обысках.
Полагая, что он сможет в Вилюйске продолжить свою литературную деятельность в качестве писателя-беллетриста, Чернышевский писал о своем желании обеспечить оставшуюся в Петербурге семью. "С официальной точки зрения,-- писал Чернышевский Ольге Сократовне в январе 1875 года,-- может казаться соединенным с некоторыми неудобствами единственный способ, каким я способен зарабатывать деньги, литературный труд. Это потому, что официальный мир и публика знают меня как публициста. Я был публицистом. Так. И не имел досуга писать как ученый. Но более, чем публицист, я ученый. И кроме того что ученый, я умею быть недурным рассказчиком, от нечего делать я сложил в своих мыслях едва ли меньшее число сказок, чем сколько их в "Тысяче и одной ночи"; есть всяких времен и всяких народов; сказки -- это ни мало не похоже на публицистику. А ученость давно признана и у нас в России делом, не мешающим ровно ничему. Попробую, И прошу, чтоб об этом было подумано так: "Посмотрим, что такое это будет",-- да уж и знаю, разумеется, что такое это будет: будет все только такое, что нисколько не может относиться ни до каких-нибудь русских дел, ни до каких-нибудь нерусских, кому-нибудь неудобных. Мне понятно, разумеется, что надобно мне будет соблюдать некоторые формальности, касающиеся моей фамилии. Я вижу, что мое имя не упоминается в русской печати. Мне ясно, что это значит. Но не из авторского самолюбия стану я писать. Конечно, лишь для того, чтобы получались за это деньги и передавались тебе. А когда так, то, разумеется, что все нужные формальности будут соблюдаемы мною с безусловною строгостью".
10 июня 1875 г. Чернышевский посылает А. Н. Пыпину 7 листков рассказов и разговоров из "Академии Лазурных гор" и листок заметок о них для редактора и типографии.
Ожидания были напрасны. Посылаемые произведения не доходили ни до Стасюлевича, ни до Пыпина, оставаясь в III отделении. Стремясь побудить администрацию не препятствовать его литературной деятельности, Чернышевский переходит на режим одиночного заключения. Подробный рассказ об этом находим в письме Чернышевского к А. Н. Пыпину от 13 марта 1876... Заканчивая письмо, Чернышевский сообщает: "И более, чем полгода, добровольно просидел в одиночном заключении, более строгом, чем правила, какие соблюдались при мне в Александровском равелине. Это для доказательства, что я серьезно говорил и повторяю: все, что нужно для печатания моих произведений, я готов исполнить, и имею силу исполнить".
В письме к жене 21 июня 1876 г. Чернышевский сообщает, что он и теперь продолжает писать "Сказки", хотя уже с меньшей настойчивостью, чем прежде. Количество написанного было огромно. Сохранять написанное Чернышевский не считал возможным... "За Байкалом исписывал очень много бумаги, почти каждый день без пропуска. И со мною жили товарищи, читавшие мои сказки (то были почти все только сказки), некоторые были хорошие; но время шло, содержание их ветшало, я бросал в печь одну за другой". О своем творчестве Чернышевский писал 14 августа 1877 г. А. Н. Пыпину: "И когда бы можно было печатать, что пишу, тебе можно было б отдохнуть. Я пишу все романы. Десятки их написаны мною. Пишу и рву. Беречь рукописи не нужно: остается в памяти все, что раз было написано. И как я услышу от тебя, что могу печатать, буду посылать листов по двадцати печатного счета в месяц".
В Астрахани Чернышевский попрежнему находился под строгим полицейским надзором.
В первое время Чернышевский был настроен бодро и увлекался планами большой научной и литературной работы, полагая реализовать замыслы, накопленные за долгие годы сибирской жизни. Вскоре после приезда в Астрахань Чернышевский рассказывает сыну первую часть какого-то обширного беллетристического произведения, которое им "было написано раньше" и теперь повторялось "наизусть" сплошь целыми страницами. 30 октября 1884 г. Чернышевский просил А. В. Захарьина выяснить, не окажется ли возможным получить разрешение помещать в журналах его произведения с его подписью или под псевдонимом. При этом Чернышевский сообщал, что, надеясь на решение его вопроса в утвердительном смысле, он "начал писать повесть из английского быта, которая по своему содержанию не представляет ни малейшего повода к цензурным затруднениям". Разрешение печатать произведения Чернышевского при условии псевдонима и предварительной цензуры было получено. В одном из писем к А. В. Захарьину 1885 г. Чернышевский сообщал о своей работе над "маленькими рассказами", которые он думал послать для напечатания в "Вестник Европы". Замысел остался неосуществленным. Позднее, в 1888 г., Чернышевский направил в "Русскую мысль" большую повесть "Вечера у княгини Старобельской". Написанная часть повести не имеет соответствия с известными нам произведениями сибирского периода, но в дальнейшем в повесть должен был войти целый цикл произведений, написанных в Сибири.
Условия, в обстановке которых создавались Чернышевским художественные произведения, входящие в настоящий том, были еще более тяжелые, чем в ту пору, когда он находился в Петропавловской крепости. Отчаяннее усилия Чернышевского найти доступ к печати наталкивались на неумолимые запреты власти. И только героическая сила духа, свойственная Чернышевскому, поддерживала его творческую волю и побуждала к неутомимым поискам новых возможностей для осуществления тех жизненных целей, в какие он неизменно верил.
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ДЕВУШКИ *