Эти] речи Мишеля Шевалье, Дюверье, Барро и их адвокатов наполнили собою заседание 27 августа. Зрители были потрясены строгим нравственным судом над их жизнью, произносимым от людей, которых они почли было проповедниками шаткой нравственности. Судьи были смущены, [и генерал-адвокат напрасно силился улыбаться, не находя что оказать в ответ обвиненным.]
На другой день, 28 августа, стал говорить Анфантен. По своему обычаю, он произносил слова медленно, с расстановками, и во время этих пауз пристально всматривался своими проницательными глазами то в президента и судей, то в генерал-адвоката, то в зрителей. Мучимый этим взглядом, президент думал избавиться от него и смутить Анфантена, сказав: "Вы часто останавливаетесь; вы, должно быть, не совсем приготовились; вам надобно обдумать речь". "Мне нужно видеть, какие люди меня окружают, и нужно, чтобы они смотрели на меня. Кроме того, я желаю, чтобы г. генерал-адвокат понял могущество нашего тела, могущество формы, чувств, и для этого даю ему испытывать могущество взгляда", -- отвечал он. Раздраженный президент оказал: "Нам не время ждать, пока вы обдумываете вашу речь". Анфантен, обращаясь к своим ученикам, с невозмутимым спокойствием заметил: "Вот новое доказательство тому, что они не способны быть нашими судьями. Они отрицают нравственное могущество чувств, а я одним своим взглядом заставляю их лишаться спокойствия, приличного их должности". Он был человек очень красноречивый и чрезвычайно сильный диалектик. Те мысли, которые накануне были выражены его учениками, он повторил еще с большею силою, так что торжество обвиненных над обвинителями было поразительно. Разумеется, это [нимало не помешало процессу иметь такой же конец, какой обыкновенно имеют политические процессы, вообще бывающие моральными победами обвиняемых. Судьи были смущены, генерал-адвокат не мог сказать ничего в опровержение обличений, которым подвергалось обвинявшее сен-симонистов общество.] Анфантен, Дюверье и Мишель Шевалье были приговорены к годичному заключению в тюрьму. Неловкость обвинять вместе с ними Олинда Родригеса была так очевидна, что его присудили только к штрафу в 50 франков, чтобы не компрометировать себя полным его оправданием. Таким же штрафом ограничилось наказание пятого обвиняемого, Барро.
Этим процессом был положен насильственный конец сен-симонизму, который и без того скоро скончался бы естественною смертью, было доставлено очень эффективное торжество учению, уже погибавшему от внутренних своих недостатков, были возвеличены, как страдальцы за убеждения, люди, которые без того скоро оказались бы жалким образом опомнившимися от ребяческой наивности или стали бы изобличать друг друга в тщеславии.
Читатель видит, что мы вовсе не сочувствуем той форме стремления к общественным реформам, которая называется сенсимонизмом. Это учение кажется нам галлюцинацией), сформировавшеюся из ошибочной идеализации католицизма и, кроме того, носившею какой-то приторный характер изящной аристократичности, аффектирующей замашки сантиментального демократизма. Сенсимонисты разыгрывали в лицах идиллию г-жи Дезульер. Это были светские люди, хотевшие не терять своего щегольства, накидывая на себя мужичество. Они напоминают нам знаменитый золотой лапоть, лежащий, как говорят, на рабочем столе одного из наших миллионеров, разыгрывающего роль русского мужичка46, напоминают фантастические бархатные костюмы, в которых щеголяют некоторые наши поклонники народности, имеющие с нашим народом гораздо меньше общего, нежели всякий француз или немец. Сен-симонизм смешит наш рассудок своей фантастичностью, возмущает наше чувство своим благонамеренным иезуитизмом, своею апотеозою авторитета, своими поползновениями к артистичности. Балетная танцовщица может быть очень хороша на своем месте, но она стала бы противна, если бы, выделывая свои антраша, говорила нам о страданиях бедных мужичков47. Сен-симонисты были салонные герои, подвергавшиеся припадку филантропизма.
Но, называя притворной ту форму, которую имело первое проявление мысли о преобразовании общества, мы, конечно, должны ценить историческую важность этого первого ее проявления.
[Светским людям неприлично быть благодетелями простолюдинов, но ведь это просто потому, что человеку неприлично быть светским человеком. А что же делать с человеком, если он уже воспитался в светских нравах? Все же лично для его чувств похвально, если в нем уцелела или воскресла забота о людях, менее счастливых, чем он; пока он не отделается от своих прежних манер, вкусов и приемов, он, конечно, и путным делом станет заниматься в том духе, в каком привык заниматься пустяками. Но почему знать? Быть может, порядочные мысли, начавшие появляться в его голове, наконец пересоздадут его, и он из нелепо-пустого человека станет просто человеком. Правда, трудно ожидать, чтобы эта возможность осуществилась: судя по всему, те разряды, о которых мы говорим, так привыкли к своему фальшивому положению, что не захотят расставаться с ним добровольно. Да ведь не в том и важность, чтобы они захотели. Появление новых мыслей в головах таких людей] важно, как признак того, что пришла пора обществу заниматься идеями, выразившимися на первый раз в этой неудовлетворительной форме. Скоро мы увидим, что они, [дошедши до сословий более серьезных,] стали проявляться в формах более рассудительных и доходить до людей, у которых бывают уже не восторженною забавою, а делом собственной надобности; а когда станет рассудительно заботиться о своем благосостоянии тот класс, с которым хотели играть кукольную комедию сен-симонисты, тогда, вероятно, будет лучше ему жить на свете, чем теперь.
ПРИМЕЧАНИЯ
Три статьи или главы под общим названием "Июльская монархия" являются частично переводом отдельных мест II, III и IV томов "Histoire des dix ans" ("История 10 лет") (Луи Блана. Целью публикования Чернышевским перевода с некоторыми добавлениями было, повидимому, показать на примере Франции гниль монархической формы правления и буржуазного строя и тем самым направить мысль русского читателя на осуждение российской монархии. В докладе, составленном в Главном управлении цензуры в июне 1860 года о направлении журнала "Современник", говорится: "Для уяснения политического направления ("Современника" -- Ред.) необходимо познакомиться с "Июльскою монархиею", которая представляет совершенный перевод из сочинения республиканца и знаменитого социалиста Луи Блана ("Histoire des dix ans 1830--1840" par Louis Blanc, Liv. II ch. 2, Liv. III ch. 1, 3, 4, 5, 6 и др.) тех глав, которые характеризуют Луи-Филиппа, старание его всеми средствами (даже убийством Конде) приобрести богатства, усилить свою власть через умышленно устроенное восстание и его подавление, пренебрежение народом, для облегчения которого ничего, не сделано правительством... При такой беззаботности правительства и самих депутатов о народе надобно было заняться заботою о его судьбе людям, не имевшим никакого официального характера, никакой власти, так называемым теоретикам. Таким образом сделан переход от правительства к сенсимонистам, назначенным заменить бывшее влияние католицизма, протестантизма и разных других опек, не признаваемых малочисленными мыслящими людьми..." Приведя последний абзац статьи из III части "Июльской монархии", автор докладной записки заканчивает: "Дело ясно, чего желает автор".
1 Статья Чернышевского в "Современнике" по поводу выхода в свету первого тома Гизо "Mémoires pour servir à l'histoire de mon temps" ("Мемуары для истории моего времени") называется "Борьба партий во Франции при Людовике XVIII и Карле X".
2 Особенно резкую характеристику Гизо Чернышевский дает в упомянутой выше статье "Борьба партий": "Поразительна та гордая самоуверенность"... и т. д...