Из осьмнадцати человек главных членов школы только шестеро остались верны Анфантену. Очень скоро по отделении Базара, отделился от него и Олинд Родригес, управлявший хозяйственными делами общества. Небольшой кружок, оставшийся около Анфантена и считавший уже очень мало замечательных людей в своем составе, скоро должен был подвергнуться денежным затруднениям, потому что кредит его поколебался по удалении Родригеса. Другою еще неизбежнейшею причиною скорого распадения и этой горсти людей, состоявшей уже всего из сорока или пятидесяти человек, должно было послужить то обстоятельство, что экзальтация их дошла до крайней степени напряжения, которое не может держаться в человеке долго: они должны были впасть в нравственное изнурение, обратиться к отдыху в обыкновенной жизни. Но в первое время энтузиазм господствовал над ними со всею силою, развившеюся в страстной борьбе с более умеренными прежними товарищами, и энергия их возвышалась сознанием победы над отпавшими от них, не имевшими духа итти так далеко, как они. Анфантен хотел воспользоваться этою порою крайнего одушевления, чтобы придать себе и своей школе новый блеск перед ее падением.
У Анфантена был в Менильмонтанском предместьи, на краю Парижа, дом с садом: он решился перевести туда своих верных последователей, чтобы они показали миру пример новой жизни, основанной на братстве и на сочетании материального труда с умственным. 20 апреля 1832 года, в страстную пятницу, объявляя о прекращении газеты "Le globe", служившей органом сен-симонизма и падавшей теперь от недостатка денежных средств, он говорил: "Милые дети, нынешний день празднуется как великий день в течение осьмнадцати веков; в этот день умер божественный освободитель рабов. В память святой годовщины да начнется наше отшельничество, и да исчезнет из среды нас последний след рабства -- домашняя прислуга".
Сорок учеников последовали за Анфантеном на Менильмонтан и начали новую жизнь, которая казалась им великим подвигом самоотвержения. Их общество состояло из поэтов, музыкантов, инженеров; эти люди, высоко развитые и привыкшие к почетному положению в свете, стали сами исполнять для себя все обязанности домашней прислуги, стали, как черные рабочие, заниматься самым грубым и простым материальным трудом: они поправляли дом, подметали комнаты, подметали дворы, копали землю в саду и в огороде, усыпали аллеи песком, который сами копали и привозили. Их винили в нечистых понятиях о браке и эманципации женщин; доказывая, что их идеи не были внушением сластолюбивых наклонностей, они постановили правилом себе не прикасаться к женщинам во все время своего отшельничества и строго сохранили этот закон. Каждое утро, каждый вечер они собирались слушать поучения своего верховного отца или читать жизнеописания святых, которых брали себе примером. Фелисьен Давид, ныне ставший знаменитым композитором, а тогда бывший одним из их товарищей, писал музыку для гимнов, пением которых одушевляли они себя, исполняя свою черную работу. В пять часов вечера собирались все они к общему столу и садились обедать, пропев хором молитву. Все это делалось публично: каждый желающий мог смотреть, как проводят свой день менильмонтанские подвижники.
Торжественное вступление сен-симонистов в новый порядок жизни происходило 6 июня 1832 года, в тот самый день, когда соседние кварталы Парижа были театром республиканского восстания, возбужденного процессией похорон Ламарка. Безмятежно приступая к своей внутренней организации среди грома пушек, истреблявших малочисленные отряды инсургентов, сен-симонисты как будто показывали, что нет им никакого дела до старых радикальных партий, идущих к преобразованию общества путем, который сен-симонисты считали ошибочным, и даже не понимающих, какие реформы нужны для общества: отрекаясь от старого мира, они отреклись даже и от людей, которые больше всех других в старом мире хотели добра простолюдинам. Понятия этих людей были, по мнению сенсимонистов, слишком узки и фальшивы, способы их действия ни к чему не годны. В половине второго часа менильмонтанское семейство стало кружком перед своим новым жилищем; около этого круга, состоявшего из пла-меннейших энтузиастов, обрекавших себя на новую жизнь, стоял другой круг их сотоварищей, не имевших такой решимости и остававшихся в мире. Далее находилась толпа зрителей, толпа немногочисленная, потому что парижанам 6 июня было не до того, чтобы заниматься сен-симонистами. Но зрители, собравшиеся тут, видели картину гораздо более новую и странную, чем сцены междоусобной войны, раздиравшей Париж.
Происходила церемония облачения в новый костюм, служивший символом отречения от старой жизни. Костюм был странен, как и все, что придумывали сен-симонисты: человеку нельзя было явиться в нем на улице, не навлекая на себя всеобщих насмешек; но решимость переносить их служила испытанием твердости духа адептов нового учения. Под голубой курткой, застегивавшейся спереди, был жилет, застегивавшийся на спине; белые панталоны стягивались кожаным поясом; шея оставалась открыта: сен-симонисты отвергли галстух, зато отпускали бороду, что было тогда странной новостью; на головах они носили красную шапочку. Чтобы придать более эффекта обряду облачения, Анфантен три дня перед тем провел запершись, не показываясь своим ученикам: он и они готовились к подвигу уединенными размышлениями. Когда ученики заняли свои места в кругу и все было готово, явился верховный отец. Лица прозелитов просияли восторгом при его появлении, и они пропели хором приветствие своему главе:
Salut, Père, salut.
Salut et gloire à Dieul
Он подходил к ним медленным и величественным шагом, с открытой головой, с сияющим лицом. "Я дал Буффару полномочную доверенность располагать всем, что принадлежит мне по мирским законам, --сказал он. -- Я теперь уже не хочу и не могу совершать никаких гражданских актов, относящихся к имуществу; люди, хотящие итти по моему пути, также отказываются от этого права: мы все освобождаемся от мирских уз, отрицаемся сатаны и всей гордыни его, чтобы приобретать насущный хлеб наш своим трудом, жить рабочей платой, как живет народ". После этой речи верховный отец при помощи одного из учеников надел новый костюм; переодевшись, он в свою очередь помог одеться в него ученику, который прежде помогал ему. Надевая жилет, он объяснил смысл его оригинального покроя: "Этот жилет -- символ братства, -- сказал он:-- его нельзя надеть одному без помощи брата, и каждый раз он напоминает необходимость товарищества". Вслед за Анфантеном стали облачаться и другие адепты. С этого дня начиналась их трудовая жизнь, проводимая в черной работе, в плотничестве, земледелии, домашней службе и т. д.; они своим примером восстановляли достоинство черной работы, показывали необходимость ее соединения с умственным трудом в одном человеке. Само собою разумеется, что вся эта торжественная комедия заключала в себе ребяческого и смешного гораздо больше, чем высокого, хотя была со стороны сен-симонистов совершенно серьезна. Все смеялись над дикостью поступков менильмонтанского семейства, в котором ученые и артисты служили друг другу лакеями и возились над простонародными ремеслами, к которым стали неспособны по всей своей предшествующей жизни. Все дело походило на забаву праздных людей, которые от нечего делать вздумали развлечь себя небывалой шалостью. Менильмонтанские штукатуры, огородники, землекопы напоминали собою аристократок времен Людовика XV, которые любили писать с себя портреты в костюме пастушек. Этот маскарад, поддерживаемый только крайней экзальтацией, не мог тянуться долго: несколько месяцев, быть может несколько недель, и он надоел бы всем своим участникам, они разошлись бы, как разошлись от них прежние их товарищи, подобно этим прежним товарищам сожалея о забавном безрассудстве, до которого увлеклись, сами сознавая, что заслуживали всеобщих насмешек. Но консерваторы и реакционеры, составлявшие кабинет Луи-Филиппа, сделали ошибку, обыкновенно делаемую реакционерами: они не дали восторженному порыву дойти до своего натурального конца, не дали сен-симонистам распасться по влиянию внутренней несообразности их попытки с холодным рассудком, не дали им дожить в Менильмонтане до того, чтобы они сами разошлись, упрекая друг друга и каждый самого себя за слишком наивное самообольщение. Министры Луи-Филиппа рассудили поступить иначе: они подвергли менильмонтанское семейство преследованию, и дело кончилось для сен-симонистов торжеством вместо пристыжения, до которого довело бы их, будучи предоставлено своему естественному ходу.
Министры уже несколько месяцев тому назад распорядились, чтобы действия сенсимонистов были подвергнуты формальному обвинению; следствие тянулось довольно долго; несколько раз в менильмонтанский дом являлась полиция с солдатами производить обыски, совершенно излишние. Наконец материалы для юридического обвинения были собраны, и главные распорядители сен-симонистской школы -- Анфантен, Мишель Шевалье, Барро, Дюверье, Олинд Родригес, были потребованы к суду, который должен был начаться 27 августа. Обвинительными пунктами против них выставлялось: 1) нарушение 292 статьи уголовного кодекса, запрещающей учреждать без правительственного разрешения какие бы то ни было общества, имеющие более 20 членов; 2) нарушение правил общественной нравственности и оскорбление морали. Нерасчетливость обвинения видна уже из того, что в число обвиненных был включен Олинд Родригес, отставший от Анфантена. Дело с самого начала имело вид придирки.
Анфантен воспользовался выгодным положением, какое получал от напрасного преследования. Он пошел в суд торжественною процессиею. Все глаза обратились на него, когда он явился в залу суда, переполненную любопытными зрителями. Церемониальным маршем шли за ним сен-симонисты в своих костюмах; он шел впереди в таком же костюме, на груди его куртки было вышито слово "отец". В менильмонтаноком доме жили только одни мужчины, чтобы отвратить всякую возможность нечистых подозрений; но разделять со своими братьями по духу судебную опасность явились две женщины безукоризненной репутации: Аглая Сент-Илер и Сесилия Фурнель, сопровождаемые своими мужьями. Важно сев на скамью обвиненных, Анфантен медленно обозревал все собрание, как будто знакомясь с людьми, господствовать над которыми скоро он будет. Зрители удивлялись восторженному уважению, с которым смотрели на него все члены семейства, и торжественному спокойствию, с которым он давал свои странные ответы на вопросы президента и прокурора. "Правда ли, что вы называете себя отцом человечества? Правда ли, что вы признаетесь за живое воплощение закона?" -- спросил президент. "Да", -- отвечал он с равнодушием, как будто говорил самую обыкновенную вещь. Начался допрос свидетелей; почти все они были сен-симонисты, и первый, которого пригласили присягнуть, чтобы начать формальные показания, обратился к Анфантену со словами: "Отец, могу ли я присягнуть?" "Нет",-- отвечал Анфантен, и свидетель сказал, что не может давать показаний; то же повторилось со всеми следующими свидетелями, принадлежавшими новому учению. Генерал-адвокат {Т. е. прокурор. -- Ред. } Делапаль изложил развитие сен-симонизма, который называл фетишизмом, и объявлял Анфантена человеком, который доведен тщеславием до сумасбродства. Он сильно порицал сен-симонистокую ассоциацию за то, что она принимала денежные пожертвования от своих приверженцев; он доказывал, что сен-симонизм не может быть признан религиозной сектой, впадая в явное противоречие с собственными своими словами, винившими сен-симонистов в суевериях: доказать, что они не составляют секты, нужно было для того, чтобы подвести их под 292 статью уголовного кодекса, под которую не подходят секты и на которой основывалось требование наказать их за самовольное составление общества, имевшего более 20 человек. Переходя ко второму обвинению -- к обвинению в безнравственности, генерал-адвокат спрашивал, можно ли не признать противным нравственности учение, оправдывающее непостоянство отношений между мужчинами и женщинами, говорящее об эманципации тела, подвергающее супружеские отношения вмешательству своих правителей и правительниц. "Но, господа, -- сказал генерал-адвокат, -- эти гибельные правила не остались без противоречия: когда отец Анфантен провозгласил их, его слова были услышаны женщиной, душа которой возмутилась гнусными его понятиями, и она, слабая, робкая, встала и энергически протестовала". При этих словах Сесилия Фурнель, о которой говорил генерал-адвокат, не знавший ее в лицо, поднялась с своего места и вскричала: "Мне приписывают такую роль несправедливо..." "Замолчите", -- прервал ее президент; но не слушая его, она продолжала, что, разъяснив себе понятия Анфантена, убедилась в их невинности и чистоте. "Если вы не замолчите,-- сердито оказал президент, -- я прикажу вывести вас". Эта выходка против дамы скомпрометировала и судей, и обвинителей в общем мнении: зрители были теперь расположены в пользу обвиняемых. Такое же действие произвела неловкость, о которой мы уже говорили: министры поступили нерасчетливо, допустив, чтобы одному обвинению с Анфантеном подвергался Олинд Родригес, разошедшийся с Анфантеном по тем самым вопросам, за безнравственное мнение о которых обвинялся Анфан-тен. Олинд Родригес даже не оправдывался: он толыко защищал память Сен-Симона, на которого "нападал генерал-адвокат, не захотевший понять, что Сен-Симон никогда не говорил и не думал ничего подобного тому, за что обвинялись сен-симонисты, уже долго спустя по смерти своего учителя занявшиеся вопросами об эманципации женщин и семейных отношениях. После Олинда Родригеса стали говорить обвиненные менильмонтанского семейства. Они доказывали, что могут называться сектою и потому не подходят под 292 статью уголовного кодекса; очень легко им было доказать неосновательность обвинения в фетишизме, в самом деле смешного в применении к известным математикам, инженерам, к лучшим воспитанникам Политехнической школы. От защиты своих понятий они перешли к строгим нравственным порицаниям против жизни и понятий общества, осуждавшего их за безнравственность [: к несчастью, слишком легко было показать, что безобидную жизнь ведут, безнравственными понятиями руководятся не они, а сами люди, их обвинившие. Тот театр, которым все восхищаются, те балы, на которых все бывают, куда даже возят своих дочерей, -- вот явления истинно безнравственные, обольщающие человека поклонением разврату, говорили они. Вы толкуете о своей нравственности и религиозности, говорили они, обращаясь к министрам, перам и депутатам, а между тем вы назначаете миллион франков ежегодно пособия опере; она для вас важнее всех французских епископов, которые все вместе получают от вас только восемьсот тысяч франков. Из 29 тысяч детей, рождающихся в Париже, около десяти тысяч рождаются вне брака: вот как вы заботитесь о нравственном благоустройстве управляемого вами общества. Ваши школы все заражены пороком, от которого чахнут ваши дети; кто из вас самих не подвергался известной болезни, которая не свидетельствует о строгой нравственности? По улицам вашей столицы нельзя сделать шага, не встречаясь с несчастными женщинами, которые получают от вас патенты на свою жалкую жизнь, чтобы служить наслаждением для вас. Нарушения супружеских обязанностей проповедуются во всех ваших спектаклях, во всей вашей поэзии, во всей вашей живописи. Сыновья простолюдинов должны гибнуть, защищая вас от врагов, дочери простолюдинов -- служат вашему сладострастию.