Верен пламенной мечте,

А. М. Д. своею кровью

Написал он на щите45,

и т. д.

У Базара еще оставалось настолько рассудительности, что он понимал невозможность подобных отношений, которые переходят в материальную связь, как скоро перестают быть пустыми, праздными словами. Анфантен верил, что все будет так, как представляется его разгоряченному воображению, обманутому сказочными преданиями. Споры были бесконечны, исполнены увлечений и потрясений, которые сами по себе уже свидетельствовали об экзальтации, близкой к бреду. Из нескольких десятков полных приверженцев сен-симонизма, составлявших так называемое "семейство" (famille), несколько человек главных образовали так называемую коллегию, верховный совет, где предварительно разбирались вопросы, решение которых объявлялось потом всему "семейству". Когда поднялись между Базаром и Анфантеном разноречия о неразрывности брака, о том, в каких отношениях к обществу и к правителям будут правительницы, и нужны ли они, о вмешательстве правителей и правительниц в супружеские отношения, бурные заседания коллегии стали продолжаться по целым дням и ночам, так что члены коллегии часто падали в обморок среди пылких споров. Однажды Олинд Родригес упал бездыханен, как будто пораженный апоплексией, когда Рено отвечал ему "не думаю" на вопрос, думает ли Рено, что он говорит по вдохновению. Он оправился, но его жизнь была в опасности, так что Рено по совету доктора должен был успокоить его словами, что верит ему. В другой раз Базар, чувствуя, что Анфантен уничтожает все его возражения своей диалектикой, упал замертво после спора, продолжавшегося целую ночь. Нравственное потрясение было так сильно, что здоровье Базара уже не восстановлялось: через несколько времени он умер, как хилый старик.

Большинство членов сен-симонистского "семейства" долго не знало ничего положительного об этом приближавшемся разрыве; наконец он стал необходим, и 19 ноября 1831 года было созвано общее собрание "семейства". Анфантен, изложив причины разноречия между ним и Базаром, объявил, однакоже, что не считает своего мнения окончательным законом сен-симонистекой теории, потому что, по самому предмету спорных вопросов, нельзя решить их одному мужчине без участия женщины; а сен-еимонизм, имея в нем верховного отца (он уже получил первенство над Базаром), еще не имеет верховной матери; когда явится она, она откроет искомый закон; до той поры теория нравственных отношений, развиваемая Анфантеном, еще не имеет такой достоверности, чтобы можно было отступать от обыкновенных нравственных обычаев, опираясь на нее. "До той поры всякий поступок в лоне учения, который заслуживал бы порицания по нравам и понятиям окружающего нас мира, был бы поступком безнравственным, потому что нанес бы вред всему учению, -- так заключил Анфантен свою речь: -- и лично я считал бы такой поступок величайшим свидетельством нелюбви ко мне, какое только может быть со стороны моих детей". Но рассудительнейшая часть школы находила это ручательство совершенно недостаточным: "по моему мнению, позволительно и даже нужно делать вот что, но я прошу вас из уважения ко мне не делать этого" -- ожидать, что кто-нибудь будет остановлен такою просьбою, значит совершенно забывать законы действительной жизни. Большинство главных членов сен-симонистского общества ужасались последствий эманиципации, которой хотел Анфантен. Пьер Леру горячо прервал его и, протестуя от имени всей коллегии против его мнения, сказал, что удаляется из его общества. Абель Трансон горько упрекал Анфантена за то, что он раскрывает, как часто нарушается супружеская верность в нынешнем обществе, как мало верных, -- не только мужей (верных мужей из миллиона наберется разве только десять-- это знает каждый мужчина), но и верных жен, как мало замужних женщин, положение которых не было бы очень тяжело. "Отец Анфантен думает (вскричал Жан Рено), что женщина явится узаконить правила, им возвещенные, и потому он стоит, смело подняв голову; но я верю, что женщина сотрет главу его. Я боюсь влияния отца Анфантена на людей, приведенных нами к нашему учению; потому я не уйду от него, буду подле него, чтобы показывать им, каков он". -- "Ваше учение возводит прелюбодеяние в закон", -- сказал Анфантену Карно. -- "Вы восхваляете разврат", -- сказал Дюжье. Анфантен, в своем фанатизме никогда не терявший спокойной и ласковой самоуверенности, кротко выслушивал все резкие укоризны и только говорил, что радуется самостоятельности и откровенности, с какою высказывается противное ему мнение. Почти все члены коллегии были против него; но находилось довольно много и пламенных защитников, если не его мнения, то его лица. Одним из них был Мишель Шевалье, ныне сенатор французской империи: удивительно, что может выйти со временем из восторженного юноши. "Объявляю вам, -- оказал Талабо, указывая на Анфантена, -- что этот человек -- руководитель человечества". -- "С печалью вижу я, -- воскликнул Барро, обращаясь к Абелю Трансону, -- что ты, Трансон, знаменосец нашего учения, ты, рядом с которым шел я, отделяешься от нас. Нет, Трансон, ты не можешь покинуть нас, потому что ты любишь простолюдинов, бедных и страдающих". Анфантен, ни на минуту не терявший гордой ясности духа, наконец, распустил бурное собрание, торжественным голосом сказав: "Происходящее теперь имеет великую пользу для всех, но я желаю скорее кончить это. Мы снова соберемся в понедельник. Очевиден тот факт, что есть из нас люди, которые должны на время удалиться и успокоиться".

Школа собралась на новое заседание; тут уже не было некоторых из числа значительнейших членов. Анфантен с несколькими верными последователями спешил перейти от прежних теоретических рассуждений к практическому осуществлению системы. Как только он остался полным распорядителем по удалении Базара, он повел дело вперед с чрезвычайною быстротою. Подле его президентского кресла в этом заседании уже стояло другое кресло, пустое: оно показывало, что для полной организации общества должна явиться подле верховного отца верховная мать. Встал Олинд Родригес, управлявший хозяйственной стороной школы. С восторженностью, обычною в ней, он возвестил, что начинает великое дело, перед которым померкнут все прежние дела промышленности, торговли и кредита. "Ротшильд и Лафит не предпринимали ничего столь великого, -- сказал он:-- их время кончается, начинается мое". И он изложил план хозяйственной организации сен-симонистского общества; главными чертами ее он постановлял: 1) совершать, исключительно мирными средствами, улучшение нравственного, умственного и материального быта многочисленнейшего и беднейшего класса; 2) устроить воспитательные дома для детей сен-симонистов; эти дети должны воспитываться все одинаково, без различий по богатству и знатности; 3) основать промышленные ассоциации для работников, принявших учение сен-симонизма; 4) давать на первое время денежные пособия этим ассоциациям; 5) распространять учение, чтобы заменить нынешнюю промышленную анархию работническою ассоциацией). Анфантен уже встал, считая собрание конченным, когда Рено сделал знак, что хочет говорить; он был в величайшем волнении и вскричал: "Ваши деньги, отец Анфантен, не могут иметь нравственного влияния, потому что вы разрушаете прежнюю нравственность, не имея новой". -- "Разве не имели вы новой нравственности, когда провозглашали вместе со мной лионскому народу наступление новой эпохи?" -- вскричал, обращаясь к нему, Лоран. -- "Отец мой был пролетарий, -- воскликнул Анри Бо. -- Трудом своим он собрал богатства. Когда слово Сен-Симона было услышано мной, я почувствовал, что должен отказаться от моей привилегии, и я стал пролетарием; тогда семья моя отреклась от меня, но вся суровость ее не охладит мою любовь к ней. Своими делами я заставлю ее возвратить мне свою любовь. Рено! ты часто говорил: голос народа -- голос божий! -- чего же требуют эти люди, населяющие самый трудовой из наших городов? Какой крик раздается под знаменем смерти [, под градом картечи]? (читатель вспомнит, что незадолго перед этим собранием, бывшим в конце 1831 г., происходило лионское восстание под черным знаменем с девизом: "Жить трудом или умереть в бою"). Рено! Рено! они требуют хлеба. Пролетарии, слышащие меня! рука моя не раз жала ваши руки, загрубевшие от труда, и чувствовала, что вы отвечаете на ее пожатие. Успокойтесь же! Бог не допустит, чтобы человек мог являться перед людьми с таким спокойным и ясным лицом, в таком величии, такой красоте, чтобы служить на обольщение и пагубу их. А вам, женщины, скажу я: здесь нет той, которая носила меня под сердцем, она не слышит меня; дайте же в ваших сердцах место материнской любви ко мне, чтобы, увидев ту, которая по воле бога родила меня, утишить скорбь бесплодия, в которую впала она. Скажите ей, чтобы смягчить ее, какую печаль должен чувствовать сын, подобный мне, лишившись ее объятий, ее слова, ее присутствия".

Мы привели этот довольно длинный отрывок затем, чтобы читатель мог судить по нем об экзальтации, в какой находились сен-симонисты. Эта пламенная бессвязица похожа на бред опьянения или на вопли помешанного. Трудно поверить, что люди, так говорившие и вообще производившие над собой такие сцены, были люди очень умные и почти все оказались впоследствии людьми очень рассудительными. Весь период их принадлежности к школе был длинным припадком экстаза, чем-то вроде мономаний, которым подвергались фанатики средних веков, основатели и знаменитости босоногих, нищенствующих, капуцинов и траппистов.

Заседание кончилось достойною своего начала сценою: увлеченное речью Анри Бо, собрание встало в волнении, многие бросились обнимать Анфантена; другие навсегда удалились из общества, безусловным руководителем которого он остался. Натурально было, что он победил Базара и других, еще сохранявших искру рассудительности: весь сен-симонизм был экзальтацией, презиравшей все внушения рассудка, и кто был более экзальтирован, тот был вернее духу учения.

Мы не умеем решить, была ли в Анфантене черта шарлатанства, рассчитывающего если не на денежные выгоды, то на шум и звон. Все, что мы читаем о нем, склоняет к такому предположению; если так, то над сенной монизмом повторилась очень частая история, что добросовестные фанатики попадаются под влияние ловких обманщиков. Но сведения, которые мы имеем, недостаточны для возведения естественной догадки в полную уверенность. Анфантен постоянно держал себя, как отличный актер, ни на минуту не изменив роли, которая была наложена на него убеждением или которую наложил он на себя по расчету: он постоянно являлся вдохновенным жрецом; его речь всегда была торжественна и медленна, чтобы слушатели чувствовали важность каждого слова; его движения, позы, жесты были величественны и всегда спокойны, как будто он неизмеримо выше всего окружающего мира со всеми его вдохновениями. В англичанине, в немце, в русском по этим признакам безошибочно можно было бы узнать шарлатана; но французы более нас или англичан приучаются обычаями своего общества театральничать бессознательно. То, что бывет аффектацией у людей северной Европы, у французов очень часто делается совершенно искренно, и, быть может, мы напрасно оскорбляем Анфантена, видя в нем не одну задушевную восторженность, какая была в других сен-симонистах, а также и сильную примесь актерства. Как бы то ни было, но то направление, представителем которого был Анфантен, одержало совершенный верх над более умеренными мнениями других главных людей школы; школа распалась, все отделившиеся от Анфантена остались раздроблены между собою и скоро из сен-симонистов сделались обыкновенными людьми; у благородных между ними -- а почти все отделившиеся были люди безукоризненного благородства -- сохранилось от прежнего увлечения сен-симонизмом только живое сочувствие к судьбе простолюдинов и более широкое понятие, чем у других тогдашних либералов и радикалов, о том, какие преобразования материальных отношений нужны для удовлетворения потребностям беднейшего и многочисленнейшего класса, для его успокоения, т. е. для успокоения всего французского общества, снова начинавшего потрясаться волнениями пролетариев, совершивших переворот в конце прошлого века.