-- Это ваша правда, тут нет ничего предосудительного.
-- И я теперь зашел к вам в стареньком вицмундире, а у меня есть и новый вицмундир, Пелагея Ивановна, -- право, есть.
-- Я верю, Иосафат Петрович, -- это очень хорошо, что вы по будням носите тот вицмундир, который попроще и постарше, а новый надеваете по праздникам.
-- Я так и делаю, Пелагея Ивановна; у меня тоже и панталоны (тогда в Саратове наименее предосудительным названием этой статьи туалета считалось "панталоны") -- тоже не одни, -- у меня их двое суконных; эти, вы видите, заштопанные, -- а другие у меня новые, хорошие.
-- Это хорошо, Иосафат Петрович.-- И так дальше. Буквально, это было начало разговора, который так и шел дальше. Иосафат Петрович тут же без утайки во всем исповедался моей бабушке и остальным нам: все свои вещи, все свои нравы, и все, все, до капли. Это был при очень, очень недалеком уме, -- почти идиотстве, -- простяк и в смысле откровенничанья.-- Прекрасно. Так он и заходил к нам частенько, -- он был человек отставной, жил своею маленькою пенсиею, делать ему было совершенно нечего, -- часто он ходил на гауптвахту у Нового собора проводить там время с дежурным офицером, если офицер хотел говорить с ним; но больше с солдатами, потому что офицер редко хотел пользоваться его собеседничеством, а из солдат все найдется кто-нибудь, что не очень поскучает и таким немудрящим компаньоном; тоже сиживал Иосафат Петрович у себя под окном, поглядывая на крышу соседнего флигеля, сиживал на крыльце у себя, ходил постоять на берег Волги, ходил и в церковь, тоже очень часто, каждый день, -- он был очень усерден к нашему храму божию, Сергиевскому, но только по будням, -- по праздникам ходил в Новый собор, потому что там служит архиерей и все военные бывают. Обо всем этом он, разумеется, очень подробно сообщал моей бабушке, а кстати пользовались этими сведениями и все мы, кому случалось здесь сидеть. А очень часто случалось сидеть тут всему семейству, потому что обыкновенно приходил он около времени чаю, поутру, -- идет из церкви и зайдет посидеть.
Вот однажды Иосафат Петрович во время чаю и начинает рассказывать, что вот ныне сподобил бог его причаститься.
-- Как, Иосафат Петрович, значит, вы католик (время было вовсе не обычное для говения у православных)?
-- Как же, я католик. А я разве еще не сказывал вам?
-- Нет еще, не сказывали.
-- Как же это я позабыл сказать?