В Галле находился кружок литераторов, состоявших в союзе с Бодмером против Готтшеда; главою этого кружка, -- так называемой галлесской школы, был Ланге, пользовавшийся громкою славою за свои "Горацианские оды" -- анакреонтические стихотворения, написанные в подражание Горацию. За исключением готтшедианцев, находившихся во вражде с этою литературною партиен), все чтили Ланге как одно из самых ярких светил на горизонте немецкой поэзии. На самом же деле он, подобно другим тогдашним светилам, был человек с довольно ограниченным умом, посредственным талантом, безмерным самопоклонением и, вдобавок, точно так же, как остальные члены его школы -- Мейер, Глейм, Вазер, Зульцер, Гирцель и его друг Пира, развил в себе сладостнейшую приторность в дружбе, то есть в делах взаимного восхваления. Все они плакали от дружеского восторга при свиданьях, целовались лично и письменно бесчисленное множество раз и вообще имели чувства, совершенно маниловские. Стихотворения Пиры и Ланге были даже соединены Бодмером (без ведома авторов -- сладкий дружеский сюрприз) в одну книжку (символ единства их сердец), под трогательным заглавием "Дружественные песни Тирсиса и Дамана" {Мы не прикрашиваем заглавия: Thirsis und Damons freundschaftliche Lieder (1745) -- это восхитительно, но мы можем противопоставить иноземному прекрасному свое, не менее прелестное: "Печальные, веселые и унылые тоны моего сердца" Рындовского (1809); "Вздохи сердца" (1798), к сожалению, без имени автора, "Цветы граций" князя Шаликова (1802) и известные "Цветок на гроб моего Агатона" и "Бытие моего сердца". "Прелести детства и удовольствия матерния любви" Андрея Стахиева, к несчастию, не могут быть предметом нашей гордости, потому что переведены с французского.}. Эти песни также пользовались большою славою. Пира ставил своего друга наряду с Мильтоном. По смерти Пиры, он, став единственным корифеем школы, сделался предметом еще беспредельнейшего восхваления. Жена его, которой дали в поэтическом кругу имя Дориды, прославилась уже тем, что писала подражания стихотворениям мужа. Превознесенный за подражания Горацию, Ланге вздумал, наконец, перевесть его оды; объявления о том, что великий поэт предпринял этот прекрасный труд, были сделаны заранее, а в 1752 году напечатан был и перевод. Тут постигла его неожиданная беда.
Во второй части своих сочинений Лессинг напечатал ряд писем, содержанием которых были исследования о старинной литературе, разборы некоторых новых книг и т. д. В двадцать четвертом письме дело шло о переводе горациевых од Ланге, и суждение критика было очень неблагоприятно для знаменитого автора.
"Вы, без сомнения, помните, -- говорил Лессинг в своем письме какому-то г-ну Ф., на имя которого было оно адресовано, -- как высоко уважал я всегда "Горацианские оды" и их автора, г. Ланге. Я всегда считал его одним из главнейших наших поэтов и с нетерпением ожидал обещанного им перевода Горация. Наконец перевод явился, и я, можно сказать, не прочитал, а проглотил его. До сих пор не могу еще оправиться от изумления, в которое он меня привел.
Но -- увы! изумление мое было вовсе не такого рода, как я надеялся,-- не изумление от чрезвычайных красот, а изумление от чрезвычайных ошибок. Первый же взгляд, упавший на четырнадцатую оду пятой книги, -- на этом месте раскрылся перевод, -- привел меня в ужас".
Дело в том, что Ланге часто не понимал подлинника и, например, в этой оде pocula somnum ducentia -- "чаши, наводящие сон" -- переводит "двести чаш сна", воображая, что ducentia (наводящие) все равно, что ducenta (двести).
В самом деле ошибка эта чрезвычайно груба.
"Просмотрев книгу, -- продолжает Лессинг, -- я на каждой странице заметил подобные промахи, и результат этих заметок был таков: г. Ланге, утверждающий, что девять лет занимался этим трудом, потерял девять лет; и совершенно непостижимо, каким образом мог он счастливо подражать Горацию, не понимая его". В подтверждение такого суждения, критик приводит десятка полтора других грубых промахов переводчика и оканчивает: "Благодарите меня, что я не наскучаю вам гораздо большим числом таких вещиц. Но и этих довольно, чтобы покачать головою над словами человека, хвалящегося в предисловии тем, что хотел дать буквальный и верный перевод. Силен ли, поэтичен ли, гладок ли, обладает ли каким-нибудь другим достоинством этот перевод, пусть решают другие, а я не знаю, как искать в нем какого-нибудь достоинства".
Можно вообразить себе гнев знаменитого поэта! Он отвечал критику, но, к своему величайшему несчастию, хотел из оборонительного положения перейти в наступательное и, не ограничиваясь опровержением замечаний Лессинга, набросить тень на его характер, выставив, что строгость Лессинга -- следствие неудачи его своекорыстных ожиданий. Письмо Лессинга было перепечатано в "Гамбургском корреспонденте", и Ланге напечатал "Письмо к автору статьи о переводе Горация, помещенной в "Гамбургском корреспонденте". Тут говорилось, что через одного общего знакомого Лессинг предлагал Ланге не печатать замечаний, если Ланге даст ему за то известную сумму, но что Ланге не согласился платить дань журнальному крикуну, и за то Лессинг озлобился против него.
На самом деле случай, который Ланге выставлял в таком дурном виде, произошел следующим образом. В марте 1752 года, когда жил в Виттенберге, Лессинг познакомился с галлесским профессором Николаи {}, который проездом посетил Виттенберг. По возвращении Николаи в Галле они стали переписываться между собою. В первом же письме Лессинг говорил, между прочим, что прочел перевод Горация, сделанный Ланге, нашел в нем большие ошибки и хочет указать их в какой-нибудь газете. Николаи, бывший близким другом Ланге, заботясь о литературной славе своего друга, отвечал Лессингу: "Я не советовал бы никому, намеревающемуся жить в прусских владениях, нападать на г. Ланге, потому, что он пользуется силою при дворе. Но я знаю его за человека, который слушается добрых советов, когда ему хорошенько объяснят дело. Потому надобно бы объяснить ему эти ошибки. Я думаю, не предложить ли ему самому быть издателем написанных вами против него замечаний, с тем чтобы он мог воспользоваться вашими поправками при новом издании своей книги или отдельно напечатать их. Конечно, он должен при этом заплатить автору их гонорарий, как вообще издатель платит автору за рукопись". В своем ответе Лессинг деликатным образом отклонял предложение Николаи быть посредником между ним и Ланге; ему неприятно было, что Николаи считает его таким корыстолюбивым человеком, который за деньги откажется от намерения печатать статью, -- он хотел, чтобы Николаи не навязывался более с своим посредничеством, которого Лессинг вовсе не желал, и, действительно, он не послал своих замечаний в рукописи ни к Ланге, ни к Николаи -- ясное доказательство того, что он вовсе не намерен был иметь сношений с Ланге и не хотел пользоваться предложением Николаи. Но Николаи сообщил Ланге о том, что писал ему Лессинг, и о своем предложении Лсссингу, замечая, впрочем, что ни в каком случае Лессинг не откажется напечатать своих замечаний.
Этим случаем воспользовался Ланге, чтобы, отвечая на замечания Лессинга, прибавить, что он продажный зоил, заставляющий авторов откупаться деньгами от его нападений.