Лессинг вознегодовал, прочитав гнусное обвинение, возведенное на него Ланге, и решился отвечать ему так, чтобы надолго остался памятен в литературе этот ответ; решение это не было только следствием оскорбленного чувства, -- позднее, во время полемики с Клоцем, Лессинг говорил о своих страшных возражениях: "Много горячих слов я употребил, но ни одного из них не сказал только по увлечению -- нет, именно каждое из них надобно было сказать, и каждое оставлено на своем месте по холодному, беспристрастному убеждению, что польза литературы и справедливость того требуют". Так было и теперь. Лессингу необходимо было беспощадным образом доказать совершенную основательность своего прежнего приговора о переводе Ланге, чтобы не оставалось ни в ком ни малейшего сомнения, что он не увлекался какими-нибудь личными отношениями, объявляя этот перевод плохим; он должен был неумолимо наказать человека, взводившего подозрения на чистоту его характера, чтоб отнять у других охоту следовать примеру Ланге, -- это было тем необходимее, что уж не в первый раз литературные замечания его подавали повод к подобной клевете, совершенно такой же случай был с ним по поводу замечаний на словарь Йохера.
"Словарь ученых" (Gelehrtenlexicon) Йохера -- произведение громадной учености и ужасающего трудолюбия, -- работа, по достоинству и громадности подобная греческому словарю Генриха Стефана, словарям средневекового латинского и средневекового греческого языка Дюканжа, латинской и греческой библиотекам Фабриция, библиографическим словарям Эберта и Керара. Страшно и подумать о том, сколько жизни и знания, сколько терпения и труда нуя"но было употреблять каждому из этих знаменитых ученых, чтобы дать, наконец, науке "сокровище", как и назвал свой словарь Генрих Стефан. Зато действительно можно назвать подобные работы "сокровищами науки" -- они навеки остаются необходимыми справочными книгами для всех позднейших исследователей. И когда, с течением времени, с накоплением новых фактов, необходимы бывают новые дополненные издания подобных трудов, целые общества ученых соединяются для совершения столь исполинского дела, -- так недавно делалось сотрудничеством почти всех филологов Западной Европы новое издание греческого словаря Генриха Стефана.
Странно, неправдоподобно дело, предпринятое Лессингом, когда явился "Словарь ученых" Йохера. Рассматривая его, он вздумал издать дополнения и поправки к этому гигантскому труду, -- работа, требующая столько же учености и труда, как и самое составление "Словаря". Лессинг был в то время двадцатитрехлетним юношею; последние четыре или пять лет юноша провел в том, что писал комедии, стихотворения, журнальные статьи для своего пропитания, -- он был литературным поденщиком, -- не для науки, а для куска хлеба он работал, -- не о расширении знаний, а о том, как бы заработать себе полтора гроша на обед, надобно было ему думать, -- ему ли быть приготовленным к совершению труда, за который он брался? Когда он успел приобрести громадные знания, нужные для того? Когда ему, нищему и полуголодному газетному чернорабочему, пишущему на срок статьи, переводящему французские, испанские, английские книги для того, чтобы получить от книгопродавца по двадцати или тридцати талеров за перевод тома, -- когда ему писать эти дополнения и поправки, в которых каждая строка -- результат разысканий, в которых для одной цифры, для одного слова нужно часто перерыть целую библиотеку?
Когда и как он успел это сделать, когда успел приобресть громадную ученость, когда находил время для справок и исследований, -- это было уж его дело; но как бы то ни было, двадцатитрехлетний юноша объявил о своем намерении издать поправки и дополнения к "Словарю ученых" Йохера и при объявлении, как образец своего труда, напечатал первые три листа его, обнимавшие имена от Abaris до Acciajoli.
Йохер, прочитав эти поправки и дополнения, увидел, что в своем молодом критике имеет достойного продолжателя, получил высокое уважение к его учености и дружески просил Лессинга, вместо того чтобы печатать этот труд отдельно, сообщить свои материалы ему, Йохеру, который воспользуется ими при новом издании "Словаря ученых", объявив в предисловии участие Лессинга в улучшении этого труда. Лессинг согласился на это предложение, передал Йохеру собранные им материалы и получил за них от книгопродавца, издававшего "Словарь", вознаграждение, на которое имел право как сотрудник Йохера в приготовлении нового издания {Но смерти Йохера эти материалы погибли.}.
Отношения Йохера к Лессингу были дружелюбны и почетны Для Лессинга. Своими замечаниями он приобрел глубокое уважение ученого автора, труд которого исправлял. Но в кругу виттенбергских недоброжелателей Лессинга (сношения с Йохером о материалах для исправления его "Словаря" происходили в то время, ка" Лессинг жил в Виттенбарге) распространилась нелепая молва, что Лессинг хотел запугать Йохера своею критикою, чтобы взять с него деньги. Надобно припомнить еще историю с Вольтером, принявшую также очень двусмысленный колорит по раздражительному крику знаменитого философа, и мы поймем, как необходимо было Лессингу положить конец подобным толкам, касавшимся его чести, когда Ланге вздумал кричать о низком сто своекорыстии.
В деле с Вольтером Лессинг не платил оскорбителю печатными возражениями, чувствуя, что своею неосторожностью, действительно, подал ему повод к подозрениям, -- он, как бы в наказание себе за эту неосторожность, решился молчать, -- его строгость к самому себе вполне проявилась этим молчанием. В деле Йохера клевета ограничивалась изустными толками, не выражаясь печатно, и Лессингу не было еще возможности печатно опровергать ее. Но Ланге обвинил его печатно, относительно Ланге он не мог винить себя ровно ни в чем, ни даже в каком-нибудь мелочном формальном проступке, и он отвечал Ланге. Ответ был страшен, он сделал дерзкого клеветника посмешищем в немецкой литературе, и до сих пор считается образцом едкой полемики.
Рецензии "Фоссовой газеты" не подписывались именами авторов; но когда был напечатан пасквиль Ланге, Лессинг, уведомляя о появлении этой клеветы, подписал свое извещение о брошюре полным своим именем:
"Сейчас получил я (сказано было в "Фоссовой газете" 27 декабря 1753 года) брошюру в два печатных листа, в 8 д., под заглавием: "Письмо Самуэля-Готтгольда Ланге к редактору ученого отдела "Гамбургского корреспондента", по поводу рецензии перевода Горация, напечатанной в NoNo 178 и 179 этой газеты". Тут г. Ланге делает мне честь, отвечая на мою критику, а себе бесчестье, отвечая на нее невообразимо пошлым образом. Желая оправдать свои прежние ошибки, он, что ни слово, делает новые. Они, кажется, состязаются о том, которая из них сделает его более смешным, и достигают своей цели так удачно, что нужно мне подумать несколько дней, чтобы решить, которой отдать пальму первенства. Но относительно одного пункта я поспешаю отвечать ему: чего я никогда не ожидал услышать от разумного человека, слышу от него, уже не в первый раз превосходящего мои ожидания своими подвигами. Он касается моего нравственного характера, до которого, кажется, не нужно бы касаться в деле о грамматических ошибках. На 25-й странице он выставляет меня в отвратительном свете, выставляет меня критическим бандитом, который вынуждает писателей откупаться от его ударов. Я могу отвечать на это только тем, что объявляю г, Ланге злостным клеветником, если он не представит доказательств обвинению, взведенному на меня этою страницею. Пусть он докажет истину своих слов -- впрочем, я требую от него невозможного, а мне слишком не трудно доказать его лживость, и именно письмом того самого "посредника", на которого он ссылается. В своем соответе я представлю это письмо публике, и тогда увидят, что предполагаемая г-м Ланге низость никогда не приходила мне в голову. А до того времени остаюсь его покорнейшим слугою.
Готтгольд-Эфраим Лессинг".