"Quid immerentes hospites vexas, canis?" **
* "Это злой человек, берегись его". Из известного прорицания о реке Нигере. Лессинг делает тут каламбур, ставя вместо Niger (имя реки) -- niger (черный, злобный).
** "Что ты, собака, кидаешься на людей, которые тебя не трогают?"
Кажется, трудно было прославиться беспощадностью полемики в тот век ожесточеннейшей, нескончаемой, не знавшей никаких границ, забывавшей все законы приличий полемики, -- когда литературные партии преследовали одна другую самою плоскою и циническою бранью, с бесконечными антикритиками, рекритиками, ответами на рекритики и ответами на ответы на рекритики. Но Лессингу эта непривлекательная слава считаться жесточайшим из всех жестоких зоилов досталась очень легко. В самом деле, его критики должны были раздражать самолюбие тогдашних писателей сильнее, нежели чьи бы то ни было. Если Бодмер бранил Готтшеда, -- Готтшеду казалось это очень натурально, -- ведь он сам бранил Бодмера, -- для того и другого одинаково ясно было, что противник бранит его только из-за оскорбленного самолюбия, -- они оба уже были приготовлены к тому, чтобы не ждать друг от друга ничего, кроме грубейшей брани. Каждая из враждующих партий считала всех людей противного лагеря глупцами и негодяями -- утешением каждому служило то, что его бранят глупцы и невежды, -- которых он и его друзья много раз выводили на свежую воду, уничтожали и бранили. Но, кроме этих заклятых врагов всего талантливого и умного (то есть принадлежащего к его партии), от всех других критиков каждый писатель слышал только похвалы и комплименты, а все люди с умом и вкусом (то есть люди его собственной партии) превозносили его до небес. Брань от записных противников, если и бывает груба, все-таки в сущности довольно легко переносится самолюбием. И вдруг явился человек, который осуждал, например, Готтшеда не потому, что был поклонником Бодмера, -- напротив, он не менее строго осуждал и Бодмера, -- это было уже нарушением обычая, -- это было уже непонятным, непредвиденным нападением. "За что ж он осуждает меня, -- думал Готтшед: -- если он не хочет мстить мне за Бодмера? По какому праву? На каком основании? Дело другое, если б он хвалил Бодмера, -- тогда это было бы натурально. А теперь видно, что он человек без всяких правил, злобный человек, который бранится не потому, что мы с ним принадлежим к враждующим лагерям, а престо потому, что он любит мучить людей. Это не афинянин, поражающий спартанца потому, что Афины и Спарта ведут войну, а просто душегубец, которому одинаково приятно резать и афинян и спартанцев, это не воин, а разбойник".
Мы видели, что под влиянием Лессинга образовались в немецкой литературе писатели, подобно ему, не сочувствовавшие ни одной из враждовавших партий, -- критики, которые, подобно ему, должны были возбуждать к себе одинаковую нелюбовь во всех партиях. Их органом была "Библиотека изящных искусств". Но мнения этих людей были заимствованные, навеянные, не превратившиеся еще в их собственную плоть и кровь, -- потому довольно бледные, довольно снисходительные. Эти ученики еще не так сильно прониклись новыми понятиями, чтобы совершенно оторваться от прежних, -- не на столько были сильны, чтобы логически провести свой новый принцип по всей системе своих убеждений,-- это были люди того характера убеждений, который ныне принято в критике называть "умеренным образом мыслей". Они могут быть очень благородны, очень благоразумны, -- но не им увлекать вслед за собою [толпу]; они могут быть очень почтенны, но они вовсе не эффектны, если можно так выразиться.
Их учитель был не таков. Он говорил то, что глубоко обдумал и сильно прочувствовал, -- его убеждения имели уже логическую стройность и полноту, -- он. уже не мог делать уступок явлениям, которые не оправдывались его принципом, -- он обсудил и безвозвратно осудил все устарелые понятия, -- словом сказать, он был то, что теперь называется человек неумолимой логики, человек [крайних] убеждений.
Бывают эпохи, когда нужны обществу люди умеренных мнений, люди примирения, люди уступок, -- они бывают очень полезны в конце борьбы, когда нужно дать пощаду признавшимся в своем бессилии побежденным. Но -- начало борьбы, какова была во время Лессинга, имеет другие условия, -- тут нужна была энергия. Когда вводится в жизнь новый принцип, прав которого еще не хотели признавать, он должен был со всею силою предъявлять все свои права, должен, не колеблясь, обнаруживать все слабые стороны явлений, неудовлетворительность которых делает появление этого нового принципа историческою необходимостью. [Завоевав персидское царство, Александр мог и должен был сделать уступки смирившимся перед греческою силою и греческою образованностью персам; но если бы он вздумал быть умеренным и уступчивым при Гранине, он только навлек бы на себя общее презрение, и лучше было б ему не переступать за границы своей Македонии. Parcere victis et debellare superbos -- "Побежденных щади, но прежде смири до земли гордых", говорили римляне.
Забавны могут показаться эти воспоминания об Александре Македонском и римлянах, по случаю тощего критического журнала и бесприютного магистра, который считал бы себя блаженным, если бы мог получить место секретаря при каком-нибудь провинциальном чиновнике, -- положение, которого действительно жаждал Лессинг в то время, когда писал свои статейки для "Литературных писем". И прежде всего эти параллели кажутся не только забавны, но и прискорбны нам. Страшно подумать о том, что бывают положения, когда для судьбы целого народа очень важным становится вопрос о каких-нибудь стишках, статейках или повестушках. Но что же делать? -- "из песни слова не выкинешь", тем больше из истории не выкинешь факта. Что ж делать, если единственным средством к возрождению целой великой нации оставалось то, что называется мараньем бумаги. Мы видели, что около половины XVIII века мертвящая формалистика и бессмысленный произвол, грубость нравов и эгоизм разврата погружали Германию в какую-то хаотическую летаргию, так что преграждены были всякие обыкновенные пути к полезному действованию на состояние нации. Сам Фридрих II, при всей своей гениальности, сорокапятилетними неутомимыми трудами мог создать только такое государство, которое в один день исчезло от прикосновения Наполеона -- едва рассеяны были войска прусские под Иеною и Ауэршта<д>том, как уже и не существовало Пруссии. Сам Иосиф II, при всей своей беспримерно самоотверженной заботливости о благе народном, не мог преобразовать свое государство. Апатия нации, неприготовленность людей к желанию чего-нибудь лучшего отнимала у него и всех подобных ему всякую надежду на успех,-- да и не могло являться много подобных ему при общем растлении или равнодушии. Оставался один путь к полезному действию на нацию -- литература; писатель не требует ни приготовленности многочисленных сподвижников, -- он их сам создает, -- ни широких границ, ни больших средств для своей деятельности, -- ему нужно только, чтобы в народе была грамотность. Очень может быть, что почти никто не сознавал грустной необходимости германскому народу считать литературу важнейшим своим делом за отсутствием других более прямых способов исторической деятельности,-- но в течение полувека все лучшие силы нации инстинктивно обращали свои силы на литературу. В ней одной немецкая нация нашла для себя источник новой, лучшей жизни, и медленно, но прочно возводится великое здание, первым основанием которого легли "Литературные письма" Лессинга.]
Мы не будем здесь излагать содержания лессингова журнала, -- это мы сделаем в особенной главе, а теперь скажем только несколько слов об его общем действии, о тех чертах, которыми, со времени "Литературных писем", резко запечатлелась вся жизнь немецкой нации.
Мы видели, какую репутацию имел Лессинг и за что он имел ее. Человек энергического ума и смелого характера, он ненавидел то, что называется "половинчатостью" (Halbheit); чего он хотел, того хотел не шутя, что говорил, то говорил вполне, до конца, -- если он не видел возможности или не находил надобности выражать свою мысль во всей ее силе, он лучше вовсе не выражал ее. Поэтому первое впечатление, произведенное "Литературными письмами", было впечатление страшной резкости суждений. Видя необходимость для немецкой литературы в совершенном разрыве с прежними вздорными формалистическими стремленьицами, он без всяких церемоний и без малейших уступок доказывал, что все произведения, травившиеся до той поры публике и превозносимые рецензентами, никуда не годятся, а самые великие литературные знаменитости -- или люди бесталанные, или погубившие свой талант (последнее говорил он о Клопштоке, первое -- о всех остальных знаменитостях), что все прежние литературные понятия -- чистый вздор. Никаких уступок не делал он заблуждению и безусловно отрицал всякое достоинство в явлениях, важного значения которых не смели отвергать даже люди, принадлежавшие к его школе. В этом состоит очевиднейшее отличие "Литературных писем" от "Библиотеки изящных искусств". Примером его пусть служит знаменитая фраза о Готтшеде как драматурге: "Никто не будет отрицать, -- говорила "Библиотека", -- что немецкий театр в значительной степени обязан своим первым усовершенствованием г. профессору Готтшеду". -- "Я этот никто, -- говорит Лессинг, цитируя слова эти в XVII-м письме, -- я совершенно отрицаю это".