Не одним тем, что он пристрастился к игре, были недовольны его старые друзья, -- они упрекали его в том, что он для карт и должностных бумаг бросил литературу. В самом деле, во весь период своей бреславльской жизни Лессинг ничего не напечатал; целые пять лет немецкая публика не читала ни одной мовой строки, им написанной. Это в самом деле казалось непростительным погребением таланта в землю. Словесным и письменным укоризнам не было конца. Выведенный из терпения, Мендельсон (с которым он был ближе, нежели с кем-нибудь) не удовольствовался даже и этими способами обличения. Издавая в 1763 году собрание своих "Философских сочинений", он при нескольких экземплярах этой книги, -- из которых один был послан к Лессингу, а другие розданы общим их друзьям, -- припечатал следующее полушутливое, полусерьезное
"Посвящение странному человеку
"Писатели, поклоняющиеся публике, жалуются на глухоту этой богини: она требует, чтобы ее чтили и умоляли, говорят они, от утра до полудня они взывают к ней -- и нет ни гласа, ни ответа на все мольбы. Я приношу мою книгу к стопам идола, имеющего упрямство быть столь же глухим к мольбе. Я взывал к нему, и он не отвечает. Теперь обвиняю его перед глухим судьею, публикою, -- судьею, очень часто изрекающим справедливые приговоры, ничего не слыша.
"Насмешники говорят: Взывай громогласно! он пишет драмы, он занят Делами, он уехал в путь или, быть может, он спит, да пробудится он!-- О нет! писать драмы он может, но -- увы! не хочет; пуститься в путешествие он захотел бы, но не может; спать? -- для этого слишком бодр его дух; заниматься делом? -- для этого он слишком ленив. Некогда серьезная речь его была оракулом для мудрецов, насмешка его -- бичом для глупцов; но теперь замолк оракул, и безнаказанно буйствуют глупцы. Он передал свой бич другим, но они бьют слишком слабо, потому что боятся видеть кровь; а он -- если он не слышит и не говорит, не чувствует и не видит -- что ж он делает? -- играет!
Wenn er nicht hört, noch spricht, nicht fühlt.
Noch sieht, was thut er denn? -- Er spielt".
Но не трогался Лессинг никакими упреками, -- он действительно был глух и "ем, -- ничего не печатал и играл в карты. Сколько уж лет, работая, как почтовая лошадь, он мечтал о таком положении, в котором не был бы принужден писать и писать, чтобы не умереть с голоду! Принужденная литературная работа тяжелее и прискорбнее всякой другой принужденной работы, -- отдых после нее кажется отраднее всякого другого. Лессинг наслаждался им. Но не пропали для него как писателя эти годы, в которые, как казалось постороннему зрителю, он покидал свой секретарский стол только для того, чтобы перейти к карточному столу, из-за официального обеда у своего начальника вставал только затем, чтобы ехать в театр или на вечер (кстати, надобно заметить, что Лессинг был отличный танцор) и потом сесть за шумный ужин, -- не бесполезно прошли эти годы. Он находил время для ученых занятий, очень разнообразных и серьезных, -- в этом отношении он сделал для себя теперь больше, нежели когда-нибудь. Он читал, по обыкновению, страшно много и постоянно переходил от одной отрасли науки к другой, от одного ученого изыскания к другому. Богословие, философия, эстетика, история, законоведение, естественные науки поочередно были изучаемы им вновь. Не пропали и часы, проведенные в обществе -- напротив, они были для него как литератора полезнее, нежели вся его прежняя жизнь. Обыкновенно литературная или ученая карьера как-то мало-помалу отдаляет человека от непосредственной жизни в так называемых прозаических, общественных отношениях, а между тем эти отношения составляют основной элемент жизни, ту почву, на которой развивается вся умственная, нравственная, эстетическая и т. н. и т. п. жизнь, -- почву, без непосредственного изучения которой все так называемые высшие направления и стремления будут представляться в фальшивом свете. Писатель или ученый, если он принадлежит только цеху своего специального занятия, мало-помалу приучается смотреть на жизнь с своей цеховой точки, зрения; а смотреть на мир с цеховой точки вредно для мысли, какому бы цеху ни принадлежала эта точка,-- высокому или низкому, пошлому или идеальному. Поэт, рассматривающий людей в артистическом отношении, не менее односторонен и, по правде говоря, не менее пошл, нежели сапожник, рассматривающий их в отношении к сапожному производству. Потому великое счастие для литератора, если он испытал жизнь не только как литератор, а так же как человек многоразличных положений, в которые ставит человека прозаическая карьера, -- тогда легче ему оторваться от односторонности, понять жизнь во всей ее правде. На последующих драмах Лессинга отразилось то, что он долго имел сношения с людьми не как литератор, а как секретарь, через руки которого проходили и военные, и гражданские, и финансовые дела.
Всеми критиками это замечено на драме, докончив которую, он оставил место при Тауэнцине, -- знаменитой "Минне фон-Барнгельм".
Из того, что Лессинг ничего не печатал, пока жил в Бреславле, напрасно заключали его недоверчивые друзья, что он бросил литературный труд. Напротив, лишь только отдохнул он от истощающей нравственные и физические силы срочной работы, как с новым жаром и гораздо большею сосредоточенностью, нежели когда-нибудь, принялся за литературу. Отдых от срочной и мелкой работы послужил ему для создания капитальных произведений, из которых одним положил он начало истинно национальной поэтической литературе в Германии, другим основал новую теорию искусства, принципы которой остались навсегда непреложными. В Бреславле написал он драму "Минна фон-Барнгельм" и исследование о характеристических отличия поэзии от других искусств -- "Лаокоон".
В пять лет ему страшно наскучили официальные обязанности, тоска по литературной жизни развивалась все сильнее и сильнее. Он долго оставался на месте, которым скучал, -- это потому, что ему хотелось восстановить отдыхом свое здоровье и сбережениями из жалованья несколько обеспечить себе на первое время средства к жизни. Наконец эти цели были достигнуты, -- здоровье понравилось; денег он сберег, правда, немного,-- всего несколько сот талеров, -- но он видел, что при своей беззаботности о деньгах больше он не соберет. Оставаться долее в Бреславле было незачем, и он решился покинуть место секретаря. В материальном отношении промен службы на литературу был не выгоден, -- это он знал сам, это говорили ему и родные, уже надеявшиеся было, что он навсегда останется на служебной дороге, обещавшей много выгод, и сожалевшие теперь, что он разрушал их мечты о его будущем высоком ранге, богатстве и т. д., -- но ему стало несносно долее тратить часть времени на сухие официальные обязанности, ему до крайности опротивело быть в официальной зависимости. "Большую половину своей жизни я прожил, -- писал он отцу, как бы предчувствуя, что не доживет до старости (тогда ему было 34 года),-- и не знаю, зачем было бы мне отравлять [рабством] меньшую остающуюся мне половину ее. Пишу (и должен писать) вам это, батюшка, чтобы вам не показалось странно, когда я вдруг (и это будет скоро) откажусь от всяких надежд и притязаний на так называемое прочное счастье. Теперь я тверже, чем когда-нибудь, решился не принимать никакого должностного места, если оно не будет совершенно по моему вкусу". В самом Деле, видно, что очень надоели ему официальные обязанности: ему предлагали кафедру словесности в Кёнигсбергском университете, но он отказался и явился в Берлин (в мае 1765) снова литературным бобылем.