Именно бобылем, потому что, когда он обзавелся хозяйствам, он увидел, что из небольшой суммы, сбереженной в Бреславле, не остается у него ровно ничего. Часть денег, -- более, нежели мог, -- он, по обыкновению, отдал родным, которых постоянно поддерживал, несмотря на собственную нужду, -- обзаведение хозяйством обошлось дороже, нежели он рассчитывал -- провоз библиотеки стоил дорого, -- помог истощению его кошелька и непредвиденный случай: слуга, с которым обращался он чрезвычайно ласково и гуманно, "скорее как с братом, нежели как с слугою", -- и которого он отправил раньше себя в Берлин с платьем и вещами, по приезде в Берлин вздумал действительно разыграть роль бесцеремонного брата: оделся в платье Лессинга, нанял квартиру для "себя и своего брата", в качестве брата воспользовался кредитом, который имел Лессинг, набрал себе денег на его имя, потом удалился из Берлина с платьем, вещами и деньгами. Таким образом, пришлось Лессингу не только делать себе платье (в чем он думал долго не иметь нужды), но и платить долги. Огорчился и рассердился он, нашедши в Берлине такой сюрприз, -- особенно потому, что теперь должен был приостановиться на некоторое время исполнением разных обещаний сестре, которой хотел послать подарки, и брату, которому хотел дать денег, -- но лишь только прошла первая вспышка досады, врожденное добродушие взяло верх, и он не хотел даже подать жалобы на вора. И когда ему сказали, что бреславльский его слуга купил в каком-то городке домик и открыл кофейную, он заметил только: "А, ну так, значит, мои деньги пошли ему впрок".
Много было ему хлопот и нужды, -- пришлось отказаться и от обольстительного проекта посетить Италию, и особенно Грецию, чего ему очень хотелось, -- пришлось отказаться и от мечты не торопиться срочною литературною работою для денег, а работать только над капитальными произведениями.
Он хотел было ограничиться одною, двумя любимыми отраслями знания (говорит его брат-[биограф], которого он взял к себе, переехав в Берлин). Этого не удалось, тяжело ему было безвыходно сидеть за письменным столом в душном кабинетном воздухе, -- что ему представлялось такою приятною перспективою в Бреславле. Тяжело было и работать не так, как хотелось, а по требованию оригинала в типографию. Вот он погрузился в работу -- круг его мысли расширяется, надобно сделать новые исследования, внести в сочинение новые взгляды -- какое открытие!-- как проясняется предмет! Вопрос представляется в новом свете!-- Но стучится в дверь рассыльный из типографии и требует продолжения рукописи, которая печатается. Листы для отсылки в типографию были готовы, надобно было только просмотреть их, -- поэтому он встал рано и сел просматривать поскорее, -- но ему пошили новые мысли, --он стал писать, рукопись осталась не просмотрена, -- "зайди через два-три часа, будет готово" -- "ах, как развлеклись мысли, трудно с вниманием просматривать прежнюю рукопись", -- но он не встанет с места, пока не приготовит для типографии, -- приходит рассыльный в назначенное время, -- та же история, то же мученье.
"Он ходил по комнате, садился за стол, вставал, бросался на кровать, -- опять садился. -- Нет, лучше все, что угодно, чем прочитывать к типографскому сроку свою работу! Брат!-- говорил он: -- быть писателем отвратительнейшее, пошлейшее дело! Мой пример тебе урок!"
Но так или иначе, печатать было нужно, чтобы не быть без гроша денег, -- и эта необходимость заставила его неутомимее трудиться "ад окончательною обработкою "Минны фон-Барнгельм" и "Лаокоона".
Имя Лессинга как драматурга было уже прославлено драмою "Мисс Сара Сампсон", которая явилась в 1755. Мы не будем рассказывать здесь содержание пьесы, -- это мы сделаем после; теперь довольно сказать несколько слов о ее значении в искусстве. Известен переворот, произведенный во французской драме теориею Дидро о том, что драме пора начать, вместо героев и полководцев, изображать человека такого, как мы все, в такой обстановке и таких коллизиях, которые знакомы всем нам из собственного опыта, по собственной радости и скорби, а не из Тита Ливия и Плутарха; известно громадное действие драм, написанных Дидро по этому принципу. Дидро опирался в этом на английских драматургов, -- Лессинг, изучивший Дидро (которого он переводил) и английскую драму, проникся тою же теориею, и "Мисс Сара Сампсон" была следствием этого настроения.
В теории первенство остается бесспорно за Дидро. Лессинг сам говорит, что учился у него; но оправдать на деле теорию, -- значит, вполне прояснить ее для себя, Лессинг успел раньше, нежели сам изобретатель теории. Первая драма Дидро из быта средних классов (tragédie bourgeoise, drame bourgeois) явилась двумя годами после "Сары Сампсон". Дидро написал разбор ее в "Journal étranger", и, конечно, восхищается блистательным
Изложением своей теории к делу. В общей истории литературы Дидро, предупредивший Лессинга в одном отношении, был предупрежден им в другом. В истории немецкой литературы "Сара Сампсон" занимает такое же место и произвела такое же действие, как драмы Дидро во французской. Тут в первый раз холодный блеск и пустозвонное величие внешности уступило место истинному патетизму, театральный герой с картонным мечом -- действительному человеку. Дидро справедливо заключает свою рецензию драмы Лессинга словами:
"Быть может, искусству нужно еще усовершенствоваться в Германии; но германский гений уже обратился к природе, -- это истинный путь, да идет он по этому пути".
Искусству действительно оставалось еще сделать в Германии несколько шагов, чтобы создавать истинно великое, -- через все эти сгупенн провел его Лессинг последующими своими драмами. Первое требование, которому надобно было удовлетворить после того, как "Сарою Сампсон" введена была в искусство натура, введен был человек и истинный пафос, -- первое требование далее было введение в искусство национального и современного содержания. Это было исполнено Лессиигом в драме "Минна фон-Барнгельм".