Клоца боялись все; сам он достиг уже такого положения, что смотрел на всех свысока и чувствовал инстинктивный страх только к одному Лессингу. Когда явился "Лаокоон", галлесский диктатор написал к Лессингу льстивое письмо, в котором, осыпая его похвалами, просил позволения разобрать эту книгу в своем журнале. Лессинг отвечал ему очень учтиво, но под деликатными фразами проницательный Клоц заметил что-то похожее на презрение и был жестоко оскорблен. Всякому другому он дал бы почувствовать свой гнев бесцеремонною печатною бранью, но с Лессингом он не хотел ссориться и скрыл свое чувство, -- почел даже нужным вновь заискивать его расположения новым, чрезвычайным доказательством своего уважения. Клоцу вздумалось сделать извлечение из огромной "Всеобщей истории", составленной обществом английских ученых. Один из друзей советовал ему не браться за это дело. Клоц поручил этому приятелю, отправлявшемуся в Берлин (тогда Лессинг жил еще в Берлине), спросить, что думает Лессинг. Лессинг сказал, что не советует Клоцу браться за дело, которое ему не по силам, -- и Клоц послушался. Написав разбор "Лаокоона", Клоц послал эту статью Лессингу при льстивом письме. Рецензия проникнута чувством восторга; в некоторых вопросах рецензент высказывает мнение, не согласное с мнением автора, но эти вопросы неважны, замечания изложены самым почтительным образом, и в первом своем письме Клоц уже просил позволения сделать их; они служат только к тому, чтобы еще более возвысить книгу и автора, которому Клоц решительно отдает первое место между всеми знаменитостями Германии -- cui dudum principem inter Germaniae ornamenta locum Musae tribuerunt, говорит он о Лессинге (рецензия помещена была в латинском журнале Клоца) -- "его давно уже музы сделали первым из людей, которыми гордится Германия". Бедный Клоц! Всегда он действовал по расчету, хвалил не по убеждению, а из выгоды, тут только в самом деле говорил от чистой души, -- в письме к одному из приятелей, где не было ему нужды притворяться, он так же говорил, что Лессинг, как знаток древностей, выше самого Винкельмана по учености и обладает божественным гением, -- быть может, в первый раз он отдавал добросовестно, по искреннему убеждению справедливость чужим заслугам, -- и мог ли он ожидать в награду за то безжалостнейшего преследования от единственного человека, которого искренно уважал! Глейм, приятель Лессинга и вместе приятель Клоца, пришел в восторг от рецензии и воображал, что она восхитит Лессинга. А если б он прочел письмо, при котором она была послана к Лессингу, он восхитился бы еще вдвое больше.
Лессинг не отвечал ни слова на его письмо.
Теперь очевидно стало для Клоца, что никакими заискиваниями не войдет он в милость к Лессингу, что Лессинг не хочет иметь с ним сношений, презирает его. Это было в 1766 году.
Лессинг еще не презирал Клоца, потому что не знал литературных проделок галлесского оракула, который вел свои интриги очень хитро, -- ему просто не нравился льстивый тон его писем. Но в 1768 году Клоц основал свой немецкий критический журнал и развернулся в нем совершенно бесцеремонно,-- Лессинг убедился из многих рецензий, что знаменитый ученый и критик -- человек недобросовестный; весною этого года Лессингу случилась надобность быть на лейпцигской пасхальной ярмарке, куда собирались не одни книгопродавцы, но и литераторы; тут он узнал вполне все бессовестные проделки Клоца и воротился в Гамбург с решительным намерением сбить спесь с этого наглеца. "Наслушался я об этом человеке, -- пишет Лессинг к Николаи, возвратившись в Гамбург:-- он слишком подымает нос. Загляните же в следующие листки здешней "Новой газеты". Но это еще пустяки. Я ему готовлю салют гораздо погромче..." В "Новой гамбургской газете" начали печататься "Письма антикварского содержания".
Ближайшим поводом к изданию этих писем было то, что в одном из своих новых сочинений, книге "О резных камнях у древних", Клоц сделал три замечания на "Лаокоона", в котором большую часть примеров и доказательств берет Лессинг из истории древнего искусства. Замечания эти выражены в форме деликатной, так что сами по себе никак не могли бы рассердить Лессиига, который вообще не охотник был ни оскорбляться критическими замечаниями, ни возражать на них. Но Лессинг только искал случая, чтобы уничтожить Клоца, и гром разразился над несчастным интригантом, который при всей ненависти, какую питал к Лессингу за предугадываемое его презрение к себе, все-таки, в противность своей призычке, не смел говорить о нем непочтительно.
Лессинг как будто находил удовольствие в том, чтобы терзать Клоца, -- на три-четыре вежливые строки он отвечал тремя книгами, -- правда, небольшими, но все-таки тремя книгами {Двумя частями "Антикварских писем" и исследованием "О том. как древние изображали смерть".}. Резкость тона в этих книгах чрезвычайна. Клоц, и прежде боявшийся Лессинга, теперь совершенно убедился, что ему не под силу бороться с таким противником, и, как человек благоразумный, рассчитал, что ему следует отмолчаться, -- о первой части "Антикварских писем" он написал в своем журнале очень смиренную рецензию, говоря, что решительно не понимает, чем мог огорчить Лессинга. Но Лессинг не укротился этим смирением и продолжал писать "Антикварские письма"; Лессинг разбирал в них его антикварские сочинения, доказывая, что он поверхностно знает древности, -- Клоц говорил друзьям, что перестанет писать о древностях и займется другими предметами, -- и это не должно было спасти его: "Пусть он берется за что угодно, -- говорил Лессинг своим приятелям: -- раз принявшись за него, не покину я его: хотя бы он ушел в римское право, я и туда пойду за ним".
Независимые ученые и литераторы, боявшиеся, но не уважавшие Клоца, сначала радовались тому, что Лессинг начал школить этого наглеца, но через несколько времени им стало уже казаться, что Лессинг довольно терзал его, что пора прекратить это истязание, им стало жаль бедного Клоца, они стали прямо говорить Лессингу, что чрезмерная ожесточенность и продолжительность полемики вредит его собственной репутации, заставляя считать его человеком злобного характера. Мендельсон и Николаи, которые особенно страдали прежде от нападений Клоца, особенно радовались первым "Антикварским письмам", но потом не только Мендельсон, человек мягкого характера, но и Николаи, суровый и мстительный, жалели Клоца, осуждали Лессинга и советовали ему прекратить эту полемику. Публика, принявшая первую часть "Антикварских писем" с интересом, мало покупала вторую часть {Только первые письма были помещены Лессингом в "Новой гамбургской газете", продолжение их стал издавать Лессинг отдельными книгами.}, -- ей уж наскучило это дело. Ничто не останавливало Лессинга, и он с каким-то странным пристрастием работал над продолжением "Антикварских писем", оставив для этого другие занятия, которые должны были бы казаться ему гораздо важнее и привлекательнее. Третья часть "Антикварских писем" приготовлялась к изданию, когда внезапно умер Клоц, -- только этим могло прекратиться ожесточенное преследование со стороны Лессинга. "Умнее он поступил, нежели я ожидал от "его, -- он умер", -- написал Лессинг, получив неожиданное известие: -- "не забавно ля? Нет, впрочем, вовсе не забавно, не могу теперь смеяться".
Это неумолимое преследование, которое было прекращено только смертью Клоца, которое казалось слишком продолжительно и жестоко даже друзьям Лессинга и врагам Клоца, которое, наконец, заставило почти всех осуждать непримиримую сварливость Лессинга, -- было ведено Лессингом не в увлечении досадою, не в горячем расположении духа, которое, казалось, одно только могло бы служить извинением ожесточению, -- нет, совершенно обдуманно, по хладнокровному соображению.
"Г. Клоц предполагает (в рецензии о первой части "Антикварских писем"), что я вооружен против него,-- говорит Лессинг в конце второй части этих "Писем":-- вооружен ли я против него, могу ли казаться вооруженным, этого я не знаю. Знаю только, что под влиянием каких бы побуждений я ни писал, пишу очень хладнокровно. Не горячность, не увлечение заставило меня принять тон, которым я говорю с г. Клоцем. Каждое слово против него пишу я с самою спокойною преднамеренностью, с самою внимательною обдуманностью. Встречая у меня какое-нибудь насмешливое, горькое, жесткое слово, пусть не думают, что оно только сорвалось у меня с языка. Я по всевозможном обсуждении решил, что с г. Клоцем нужна насмешливая, горькая, жесткая речь, что ни от одного такого слова из написанных мною я не могу пощадить его, не становясь предателем делу, которое защищаю против него.
"Чем был г. Клоц? Чем захотел он стать? Чем он стал?"