Отвечая на этот тройной вопрос, знаменитый в истории немецкой полемики, Лессинг чрезвычайно язвительно доказывает фактами, что Клоц был льстецом, интригантом и пасквилянтом; что он хотел быть верховным судьею в литературе, не имея на то права; что он сделался страшилищем всех честных и независимых людей, стал предводителем шайки бессовестных литературных бандитов.
"Как же нужно поступать с таким человеком?-- спрашивает он дальше.-- Так, как поступают с ним "Антикварские письма".
Последствия действительно оправдали способ действия и тон, избранный Лессингом. Надобно было раз навсегда положить конец влиянию интригантов и наглецов на литературу, надобно было вырвать с корнем всякую возможность возрождения того порядка дел, какой существовал во времена Готтшеда и Бодмера. "Антикварские письма" сделали это. Уничтожая Клоца, они уничтожили и ту систему, тот дух, в котором действовал этот последний и самый блестящий представитель гнилого и бесстыдного тщеславия, которое прежде управляло немецкою литературою.
Новые люди, проникнутые иным направлением, были навсегда освобождены "Антикварскими письмами" от опеки людей, подобных прежним авторитетам. Гердер, Мерк и Гёте (как рецензент) почувствовали себя самостоятельными и непосредственно после "Антикварских писем" получили решительный голос в критике. Старая привычка поддаваться авторитету интригантов и наглецов была очень сильна. Не говоря уже о писателях прежнего поколения, бывших по времени своего литературного воспитания сверстниками Лессинга, -- например, о Гаге-дорне, Глейме, -- даже писатели нового поколения, воспитанные уже "Литературными письмами" Лессинга, все еще не освободились от влияния старой привычки, поддерживаемой всеми прежними поэтами и учеными. До "Антикварских писем" сам Гердер, первый из людей поколения, следовавшего за Лессингом, восхищался знаменитым Клоцем, -- а потом тот же Гердер жалел, что Лессинг тратил время на борьбу против "такого ничтожного человека", как Клоц, и на занятие "такими незначительными предметами", как исследование о резных камнях у древних. Он забыл, что сам отбросил вредное чувство уважения к таким "ничтожным" (armselig) людям только благодаря лессинговой полемике против Клоца.
Не только противник, но и предмет опора казался через несколько лет Гердеру недостойным Лессинга. В самом деле, главное содержание "Антикварских писем" -- изыскания о резных камнях у древних, предмет незначительный, способный скорее занимать сухого специалиста, нежели великого двигателя национальной истории. Но что ж делать? Только дилетанты занимаются тем, что кажется важно именно для них самих; предметы занятий исторического человека определяются духом времени и потребностями окружающей его среды. Мы видели, что уничтожить Клоца было делом нужным. Не любя ничего делать наполовину, Лессинг взялся за свою задачу оригинальным, но совершенно верным образом. Слава Клоца основывалась на его учености; ученость Клоца состояла главнейшим образом в знании антиков. "Клоц и Винкельман" -- было в то время обыкновенной) фразою. Взявшись за уничтожение авторитета Клоца, Лессинг видел, что не довольно оборвать ветви, -- надобно вырубить самый корень этого вредного дерева; не довольно было доказать, что Клоц плохой критик; силлогизм, на котором основывалась его репутация, был таков: "он великий знаток древностей, -- он великий ученый; а великого ученого надобно слушать с почтением",-- надобно было доказать, что он плохой знаток древности, и, с уничтожением этого корня, падали невозвратно все ветви его славы. Репутацию, укоренившуюся прочно, нельзя убить во млении большинства несколькими замечаниями, как бы метки и решительны ни были они; указать шесть-семь промахов Клоца, как бы грубы они ни были, было недостаточно: масса литераторов и публики, раз проникнувшаяся верою в его ученость, все-таки продолжала бы говорить: "ну, да; в некоторых случаях он ошибался; но все-таки он великий ученый; и на солнце есть пятна". Надобно было просмотреть весь диск этого мнимого солнца и доказать, что нет на нем "и одного места, которое не было бы пятном. Так и сделал Лессинг: взял книгу Клоца, просмотрел ее с начала до конца, показал, что вся она -- непрерывный ряд шарлатанских заимствований и промахов. Уничтожив основание славы Клоца, Лессинг не "мел уже нужды подробно доказывать ничтожество других его притязаний,-- "если он, как это теперь уже доказано, плохо знает даже то, в чем вы предполагали его особенно сильным, то легко вы поймете, как слаб он во всем остальном" -- нужно было доказать тезис, а вывод следствий был уже несомиителен для каждого.
Впрочем, раз мы уже заметили, по поводу "Вадемекума для г. Ланге", привычку Лессинга постоянно вплетать в основной ход исследования эпизодические изыскания, предмет которых часто бывает важнее общей темы сочинения, -- та же метода соблюдена и здесь. Многие из "Антикварских писем" имеют до сих пор живой интерес, а исследование "о том, как изображалась у древних смерть", возникшее также из "Антикварских писем", есть один из тех трактатов, которые всего более способствовали утверждению истинного взгляда на систему греческих верований.
"Лаокоон" и "Минна фон-Барнгельм" поставили Лессинга выше всех знаменитостей Германии; "Гамбургская драматургия" еще более упрочила его славу. Но попрежнему слава не давала ему хотя бы скромных средств к жизни. С тех пор как упал "национальный театр", постоянною мечтою Лессинга снова сделалось путешествие в Италию, о котором думал он еще в Бре-славле; раза три-четыре в год назначал он сроки, когда сядет на корабль или в почтовую карету, чтобы скакать или плыть к желанному югу, -- но каждый срок проходил, и мечта все еще оказывалось неисполнимою. Напрасно продавал он книги, которые Удержал было как необходимейшие для себя, когда расставался с своею библиотекою, -- денег все-таки у него недоставало не только для путешествия, но и для жизни в Гамбурге. "Положение мое таково, что я должен продать все книги и вещи, которые еще остаются у меня", -- писал он, в июле 1769 года, к брату, жившему в Берлине. "Сердце у меня обливается кровью, когда я подумаю о том, что не могу теперь послать денег родным в Каменец; но в настоящую минуту я беднее всех своих родных; они по крайней мере не обременены долгами, а я, при частых недостатках в необходимейшем, по уши в долгу. Как и помочь этому, не знаю". Долги, из которых он не надеется выпутаться, состояли всего в нескольких стах талерах, но для Лессинга и эта сумма была огромна.
Но от своего правила: не искать мест и не принимать предлагаемых мест, если они ему не по сердцу, Лессинг не отступался. Весною 1769 года ему предлагали место драматурга при венском театре с 3 000 гульденов (около 2 000 рублей сер[ебром]) жалованья, --но Лессинг отказался, потому что, присмотревшись в Гамбурге к театральным интригам, не хотел уже иметь никакого дела с театрами. Когда же ему через несколько месяцев было предложено место библиотекаря при знаменитой библиотеке в Вольфенбюттеле, с 600 талеров (550 руб. сер.) жалованья, он с восторгом принял это приглашение, которое действительно спасало его от самых стеснительных обстоятельств.
Место это было предложено ему от имени наследного принца Фердинанда Брауншвейгского, который ждал его приезда с нетерпением. Но более четырех месяцев прошло прежде, нежели Лессинг выехал из Гамбурга. Профессор Эберт, через которого наследный принц сделал приглашение, решительно недоумевал, какие остановки могли так долго задержать его; Лессинг извинял свое промедление то болезнью, то неудобством погоды, то различными другими предлогами; но истинная причина была совершенно другая -- Лессинг продавал свои остальные вещи, чтобы собрать небольшую сумму денег, какая нужна для переезда из Гамбурга в Брауншвейг. Наконец кое-как дела были устроены, и в апреле 1770 года Лессинг приехал в Брауншвейг, был представлен ко двору и в мае отправился к своему библиотекарскому месту в Вольфенбюттель.
Первое время новой жизни прошло для Лессинга очень приятно: библиотека очаровала его своим богатством, сотнями тысяч книг и огромною коллекциею рукописей, в числе которых многие были очень важны для науки и совершенно еще неизвестны. Лессинг вступил в должность с твердым намерением сделать все возможное для открытия и обнародования скрывавшихся в ней сокровищ, и поиски его были очень счастливы. В первые же дни по приезде он нашел очень важное для церковной истории XI века сочинение известного богослова Беренгария Турского, до той поры считавшееся утраченным, и немедленно издал обширное историко-теологическое исследование о нем с обзором его содержания. Затем быстро следовали другие важные открытия и исследования. К каждому издаваемому отрывку или сочинению Лессинг писал предисловие, которое бывало обыкновенно еще важнее самого сочинения, объяснением которому служило.