Но Лессинг был не такой человек, которого могли бы надолго удовлетворить старые книги н рукописи. Не прекращая занятий ими, он скоро принялся за обработку давно задуманной трагедии, которая изображала бы среди нового мира коллизию, подобную той, которая известна всем из римской легенды о судьбе Виргинии. В 1772 году явилась "Эмилия Галотти". Мы не будем говорить об успехе, который имела эта пьеса,-- заметим только, что в даровитой молодежи произвела она фурор. Через несколько десятков лет, вспоминая о действии "Эмилии Галотти" на тогдашнюю литературу, Гёте сравнивает немецкую поэзию с Латоною, которая, гонимая гневом Геры, долго и напрасно искала себе приюта, и говорит: "Наконец после долгой, многолетней борьбы возникла эта пьеса, как остров Делос, из пучины готтшедо-геллерто-вейссевского наводнения, чтобы приютно успокоить странствующую богиню. "Эмилия Галотти" ободрила нас, молодых людей; мы были очень много обязаны Лессингу". Сравнение немецкой музы с Латоною, а "Эмилии Галотти" с островом Делосом, слишком кудревато, но оно довольно ясно показывает, что Гёте (которому было тогда 23 года и который в следующем году издал своего "Геца") и его литературным друзьям "Эмилия Галотти" представилась как явление, до той поры небывалое, беспримерное в немецкой поэзии, как достижение цели, к которой стремилось все многолетнее развитие немецкой поэзии, что на поэтов молодого поколения (и в том числе Гёте) эта трагедия имела сильнейшее влияние. Заметим здесь кстати слова: "она ободрила нас, молодых людей",-- они напомнят читателю то, что мы говорили о существенном характере влияния Лессинга: оно развязывало руки талантливым людям, оно вызывало на самостоятельную деятельность, -- редкое, как мы уже говорили, исключение из обыкновенного порядка дел, по которому гений, возвышая вас До себя, с тем вместе порабощает вас себе. У Лессинга была не такая натура: независимость была его задушевным желанием Для себя и для других; подчинять себе других было ему так же противно, как и подчиняться другим. Черта, отличавшая характер человека, отразилась на духе >и действии его произведений.
Гёте и его друзья 1770-ых годов не ошибались, видя в "Эмилии Галотти" явление, небывалое до той поры. Этою трагедией) начинается новый период немецкой поэзии. Мы видели, что уже через два фазиса развития провел немецкую поэзию Лессинг своими двумя прежними драмами: "Сара Сампсон" ввела в поэзию патетизм и человека, вместо прежней пустозвонной шумихи и деревянных героев; "Минна фон-Барнгельм" ввела в немецкую поэзию национальный элемент. Оставалось поэзии совершить еще один шаг, чтобы занять положение, приличное ей в национальной жизни, -- оставалось ей принять в себя такое содержание, которое ставило ее произведения в гармонию с великими историческими интересами национального развития. Пример тому, "ободривший нас, молодых людей", как признается за себя и своих друзей Гёте, был показан "Эмилиею Галотти".
Мы не будем пересказывать здесь сюжет "Эмилии Галотти", отлагая это до другого места. Довольно заметить, что эта трагедия -- история Виргинии, совершающаяся при итальянском дворе в XVI, или, пожалуй, XVII, или, еще вернее, в XVIII веке. Просим читателей вспомнить, что мы говорили о Германии XVIII века в нашей первой главе, и для них будет ясно, какое отношение имел такой сюжет к фактам, совершавшимся в глазах тогдашней немецкой публики. "Гец фон-Берлихинген", "Эгмонт", "Разбойники", "Дон Карлос", "Коварство и любовь", "Вильгельм Телль" -- все это драмы того разряда, который начинается "Эмилией Галотти" {Мы проводили параллель между фазисами немецкой литературы, ознаменованными появлением "Сары Сампсон" и "Минны фон-Барнгельм", и соответствующими фазисами русской литературы. Появлением "Эмилии Галотти" прекращается возможность такого сравнения, потому что в русской литературе подобного периода мы не находим. Нам могут указать на Гоголя и его продолжателей. Не уступая никому в уважении к этим писателям, мы должны, однако же, признаться, что, по широте изображаемых сюжетов, сравнивать их произведения с произведениями, названными нами в тексте, невозможно. Когда смотришь на поэзию с исторической точки зрения, то нельзя не заметить, что обстановка, среди которой совершается в поэтическом произведении действие, есть элемент чрезвычайно важный для значения произведения.}.
"Эмилия Галотти" в поэзии стоит на границе между эпохами деятельности двух различных поколений; точно так же стоит на границе между эпохами деятельности двух различных поколений "Гамбургская драматургия" в литературной критике. До сих пор все ряды, все партии литературы состояли из людей, бывших сверстниками Лессинга или старше его. Он, человек, далеко опередивший свое поколение, был нравственно одинок между ними. Правда, многие из них были воспитаны им; почти, все остальные сильно были переделаны его влиянием. Но истинно в плоть и кровь обращаются идеи воспитателя только у того, кто воспитан им с самого детства. Из всех друзей Лессинга ближайшим был Мендельсон; его развитие подвергалось постоянному действию Лессинга с более ранней поры, нежели развитие кого-нибудь другого; до появления на сцену новых людей Лессинг называл его "лучшею головою", какую только знает; по своему исключительному положению в обществе Мендельсон был скорее всего готов к принятию новых идей. И, однако же, Мендельсон, в течение многих лет ежедневно беседуя с ним, не понял Лессинга так хорошо, как человек нового поколения, Якоби, который провел с Лессингом всего только несколько вечеров. А между тем Якоби, по своей натуре, был гораздо ниже Мендельсона и, между людьми нового поколения, был одним наименее способным понимать Лессинга. Между своими сверстниками Лессинг был совершенно одинок.
Но вот воспиталось новое поколение, -- в критике появляются Гердер, Мерк, Лихтенберг, Гёте; в поэзии -- Гёте, Ленц, Клингер, Лейзевиц и, в одно время с ними, около начала 1770-х годов все бесчисленные критики и поэты периода "бурных стремлений". Все они воспитаны преимущественно Лессингом, многие -- исключительно Лессингом. Каково-то будет отношение учителя к ним, каково-то будет отношение их к учителю?
Именно тут и обнаружилась самым ярким и редким образом его натура, удивительная по своей необыкновенности, совершенно нормальная по своей разумности. Когда они выступили на сцену, он совершенно сошел с этой сцены, вполне уступая им место. Он перестал работать для поэзии, для литературной критики. "Теперь и без меня довольно исправных работников на этих полях, -- мое дело кончено, я стал бы только мешать им; они и без меня сделают все, что нужно,-- они умеют и хотят работать, пусть же трудятся, как умеют и как хотят". Роль воспитателя должна кончаться, когда воспитанники совершенно приготовлены.
Значило ли это, что он вполне ими был доволен? Значило ли это, что он увидел себя бессильным побороть их, если не был доволен ими? Или это значило, что он устал работать и рад был случаю бросить работу? В известных отношениях на все эти вопросы надобно отвечать: "да", в других отношениях -- "нет".
Новые деятели поэзии и критики сильно возбуждали мысль своего народа, все были проникнуты любовью к добру и истине, многие из них были чрезвычайно даровиты, некоторые -- гениальны: во всех этих отношениях Лессинг мог быть совершенно доволен ими. Еще важнее было то, что они были люди независимых мнений и самостоятельных стремлений; их нельзя было ни запугать, ни ослепить авторитетом, они проверяли самым строгим образом каждый авторитет и скорее расположены были, лишь бы только допустила истина, воспротивиться, чем последовать ему, -- в таком настроении умственной жизни была существеннейшая историческая потребность, оно требовалось и натурою самого Лессинга, -- в этом отношении он мог гордиться своими наследниками. Каждый из них шел по тому пути, какой сам считал лучшим, -- но по какому бы пути ни шел кто из них, Лессинг мог видеть, что этот путь в числе многих других путей указан и проложен им, Лессиигом. Каждый из них разрабатывал общее поле по-своему, но поле это было то самое, которое указал Лессинг, и цель у всех была общая, та самая, для которой трудился и он -- пробуждение создания в немецком народе, пробуждение энергии и прямоты в умственной жизни народа.
Люди нового поколения были воспитанники Лессинга и работали, вообще говоря, сообразно примеру, поданному общим учителем. Конечно, мы не можем здесь перечислять все признаки, которыми отразилось изучение его произведений на каждом из этих новых деятелей, -- но пусть представителями родовой связи будут два значительнейшие из них, Гердер и Гёте, которые, оставаясь каждый очень многосторонним, все-таки как бы разделили между собою деятельность, обнимавшую у Лессинга равно все стороны литературы, и сделались знамениты, один -- по преимуществу теоретическими трудами, другой -- осуществлением теории в художественных произведениях.
Гердер до такой степени был пропитан сочинениями Лессинга, что из теоретических произведений учителя не осталось почти ни одного, которое не подало бы ученику случая к сочинению в том же роде, на ту же тему. Лессинг писал "Защище-ния" (Rettungen--изыскания с целью восстановить добрую славу о характере и нравственных правилах того или другого знаменитого старого писателя, по неосновательным обвинениям прослывшего дурным человеком), между прочим "Защищение Горация" -- и Гердер написал "Защищение Горация"; Лессинг написал исследование об эпиграмме -- и Гердер написал исследование об эпиграмме; Лессинг написал исследование о басне -- и Гердер наоисал исследование о басне; различные рассуждения или отдельные мысли Лессинга породили исследования Гердера "О знании и незнании", "Взгляды на будущность человечества", "Полингенезия" и т. д. "Литературными письмами" Лессинга были порождены "Отрывки для немецкой литературы" Гердера; "Лаокооном" и "Антикеарокими письмами" Лессинга -- "Критические леса" Гердера и т. д. *. Недаром говорил Гердер, что "как он ни бьется, а все-таки единственный человек, интересующий его, -- Лессинг". Мы по необходимости указываем только некоторые из тех случаев, когда целое сочинение Гердера все целиком возникло из сочинения, написанного Лессингом; рассматривать связь идей Гердера с идеями Лессинга было бы слишком долго и неуместно здесь,-- но легко угадать, до какой степени воззрения Гердера обусловливались мыслями, указанными ему Лессингом, если большая часть его сочинений прямо написаны на темы, данные ему Лессингом. И не надобно воображать, чтобы такое отношение существовало только в первый период деятельности Гердера, -- нет, оно не изменялось до конца его жизни.